Марина услышала это в пятницу вечером. Она стояла у раковины, счищала землю с молодой моркови, когда Костя сказал:
Мать звонила. В воскресенье будут гости.
Какие гости?
Ну, тётя Зина с мужем. Лидия Сергеевна. Ещё кто-то из маминых подруг. Она сказала, человек двенадцать.
Морковь выскользнула из пальцев и стукнулась о дно раковины. Двенадцать человек. На их дачу. В воскресенье. И об этом Марина узнаёт за полтора дня.
Костя, она нас спросила?
Ну... она как бы сообщила.
Он не смотрел ей в глаза. Ковырял ногтем этикетку на бутылке минералки, которую достал из холодильника, и делал вид, что ничего особенного не происходит.
Марина закрыла кран. Вытерла руки полотенцем медленно, палец за пальцем, хотя обычно просто встряхивала ладони над раковиной. Потом повесила полотенце на крючок, выровняла его и только тогда повернулась.
Двенадцать человек. У нас шесть тарелок. Две вилки погнуты. Туалет на улице, и дверь не закрывается с прошлого лета.
Я починю дверь.
Костя.
Что?
Она должна была спросить.
Он вздохнул. Этот вздох она знала наизусть: долгий, через нос, с лёгким присвистом в конце. Вздох означал, что разговор с матерью он вести не собирается. Что проще согласиться. Что Марина, по его мнению, делает из мухи слона.
Галина Петровна жила в Подольске, в двухкомнатной квартире на первом этаже с видом на мусорные баки. Ей было шестьдесят два года, рост метр пятьдесят восемь, короткая химическая завивка, которую она делала каждые три месяца в одной и той же парикмахерской. Голос у неё был такой, что на рынке продавцы сами начинали снижать цену, не дожидаясь торга.
Дачу Костя с Мариной купили четыре года назад. Старый деревянный дом в сорока минутах от электрички, шесть соток, яблоня, которая не плодоносила, и забор, который держался на честном слове. Марина вложила в этот участок всё свободное время и половину отпусков. Перестелила полы в двух комнатах. Сама, по видео из интернета. Покрасила стены. Разбила грядки.
Галина Петровна приезжала дважды. В первый раз сказала, что обои она бы выбрала другие. Во второй привезла куст смородины и посадила его прямо на грядку с укропом, не спросив.
Марина тогда промолчала. Она вообще часто молчала, когда дело касалось свекрови. Не потому что боялась. А потому что каждый разговор с Галиной Петровной был как ходьба по болоту: вроде идёшь вперёд, а ноги увязают, и через пять минут ты уже не помнишь, с чего начала.
Мам, Марина расстроилась, что ты без спроса позвала людей, — сказал Костя в субботу утром. Марина слышала разговор из соседней комнаты.
Без спроса? — голос Галины Петровны в трубке звучал так, будто ей сообщили о государственном перевороте. — Это дача моего сына. Я что, должна записываться на приём?
Нет, но...
Костенька, я этих людей уже пригласила. Зина купила мясо. Лидия Сергеевна торт печёт. Что мне теперь, звонить и отменять? Позориться?
Пауза. Марина стояла за стеной и считала секунды.
Ладно, мам. Приезжайте.
Семь секунд. Он продержался семь секунд.
В субботу Марина поехала в хозяйственный магазин. Купила одноразовые тарелки, стаканы, вилки. Пакет мусорных мешков. Рулон бумажных полотенец. Средство от комаров. На кассе набежало на тысячу восемьсот рублей. Это были деньги, которые она откладывала на новые петли для калитки.
Костя в это время чинил дверь туалета. Вернее, пытался. Петля проржавела насквозь, и он привязал дверь к столбу верёвкой. Конструкция выглядела так, будто её собирал человек в отчаянии. Что, в общем-то, было правдой.
Нормально? — спросил он, когда Марина подошла.
Она посмотрела на верёвку. На узел, который Костя завязал тройным бантиком, потому что морские узлы он не освоил.
Нормально.
А что ещё она могла сказать.
Вечером Марина мариновала мясо. Два килограмма свиной шеи, которые Костя привёз после работы в пятницу. На двенадцать человек этого было мало, но Галина Петровна по телефону сказала, что Зина везёт ещё три кило. И что Марине не нужно беспокоиться, всё будет «по-простому».
По-простому. Марина нарезала лук и чувствовала, как щиплет глаза. Не от лука.
Она знала, что значит «по-простому» в понимании свекрови. Это значит, что кто-то другой должен накрыть стол, убрать после, вымыть, подмести и сделать вид, что ему это в радость. А Галина Петровна будет сидеть во главе, разливать чай и рассказывать, как она в молодости принимала по двадцать человек и никогда не жаловалась.
Воскресенье началось в шесть утра. Марина проснулась от того, что где-то в деревне заорал петух. Потолок в спальне был в трещинах, похожих на речную карту. Она лежала и смотрела на них, пока не зазвонил будильник.
К девяти она подмела двор, протёрла стол на веранде, расставила тарелки. Одноразовые белые тарелки на столе, который она сама шлифовала прошлым летом. Что-то в этом сочетании было унизительным, но Марина не стала об этом думать.
Костя разжёг мангал. Дым пополз по участку, зацепился за ветки яблони и повис там, как будто ему некуда было деваться.
Первые гости приехали в десять. Не в двенадцать, как говорила Галина Петровна. В десять.
Это были Зина с мужем Борисом. Зина была маленькая, круглая, с голосом тонким, как у птицы. Борис был её полная противоположность: высокий, молчаливый, с руками, которые не помещались в карманы. Он сразу сел на лавку и достал телефон.
Зина обняла Марину так крепко, что у той хрустнуло что-то между лопаток.
Мариночка! Какая у вас дача! Какая прелесть! А помидоры ваши?
Наши.
Борь, смотри, помидоры! Настоящие!
Борис поднял глаза от телефона, кивнул и снова опустил.
Потом приехала Лидия Сергеевна. С тортом, как обещала. Торт был в коробке, перевязанной лентой, и Лидия Сергеевна несла его перед собой, как икону.
Куда поставить? Мне нужен холодильник. Там крем.
Холодильник на кухне.
А кухня где?
Марина повела её в дом. Лидия Сергеевна шла и комментировала каждый шаг.
Ступенька шатается. Тут бы перила. А пол вы сами красили? Видно.
Марина сжала зубы. Пол она красила сама, и он был ровный, и цвет она подбирала два дня. Но говорить это Лидии Сергеевне было бессмысленно.
К одиннадцати приехали все. Не двенадцать человек, а четырнадцать. Галина Петровна привезла с собой ещё двоих, которых «встретила на вокзале» и «не могла не пригласить».
Марина пересчитала тарелки. Их было двенадцать.
Ничего, посидят по очереди, — сказала Галина Петровна, махнув рукой. На ней было платье в крупных розах, и пахло от неё духами, которые чувствовались с трёх метров.
Галина Петровна расположилась на веранде, как генерал в ставке. Пододвинула к себе лучший стул, тот с подлокотниками, который Марина купила на распродаже. Расправила салфетку на коленях. Оглядела стол.
А салаты?
Будут, — сказала Марина из кухни. Она резала огурцы, и нож стучал по доске так часто, что Костя заглянул проверить.
Ты как?
Нормально.
Мне помочь?
Вынеси хлеб.
Он взял тарелку с хлебом и вышел. Марина продолжала резать. Огурцы, помидоры, редис. Руки двигались сами. Голова была где-то в другом месте.
Она думала о том, что Галина Петровна ни разу не спросила, удобно ли ей. Ни разу за четыре года. Приезжала, распоряжалась, уезжала. Привозила смородину, не спрашивая, куда. Звала гостей, не спрашивая, когда. И всегда, всегда говорила одну фразу: «Это дача моего сына».
Не «ваша дача». Не «дача Кости и Марины». Дача моего сына. Как будто Марина тут на птичьих правах, как будто она не ползала по этим полам с наждачкой, не красила рамы в тридцатиградусную жару, не таскала землю для грядок вёдрами, потому что тачка сломалась.
В носу защипало. Марина включила воду и подставила руки под струю. Холодная вода помогала. Всегда помогала.
Шашлыки были готовы к часу. Костя снял мясо, разложил по тарелкам. Тем самым одноразовым тарелкам, которые прогибались под весом. Борис ел молча и быстро. Зина щебетала. Лидия Сергеевна попробовала кусок и сказала:
Жёстковато. Вы в чём мариновали?
Марина ответила:
В уксусе с луком.
Надо в кефире. Я всегда в кефире делаю. Мягче получается.
Спасибо, буду знать.
Она не собиралась мариновать в кефире. Но спорить с Лидией Сергеевной стоило примерно столько же, сколько с забором: результат нулевой, а сил уходит много.
Галина Петровна тем временем рассказывала историю про то, как они с покойным мужем когда-то ездили на дачу к друзьям и там принимали по тридцать человек.
И ничего! Справлялись! Никто не жаловался!
Она посмотрела на Марину. Это был взгляд, который означал: учись.
Марина встала из-за стола.
Я за чаем.
В кухне она постояла минуту. Просто постояла, уперев ладони в столешницу и глядя на стену. На стене висел календарь за прошлый год, который она забыла снять. Декабрь. Снежинки. Она почему-то подумала, что зимой тут тихо. Никаких гостей, никаких тарелок, никакой Галины Петровны. Только снег и тишина.
Потом включила чайник.
Проблемы начались после обеда.
Сначала двое гостей, те, которых Галина Петровна «встретила на вокзале», решили остаться до вечера. Потом кто-то из женщин спросил, можно ли принять душ. Душа на даче не было. Был шланг.
А баня?
Нет бани.
А как вы моетесь?
Тазик.
Женщина посмотрела на Марину так, будто та призналась в чём-то стыдном.
Потом Лидия Сергеевна пролила чай на скатерть. Ту самую скатерть, которую Марина привезла из «Икеи» два года назад и берегла от пятен. Лидия Сергеевна промокнула пятно салфеткой, размазала его ещё больше и сказала:
Ой, ерунда. Отстирается.
И продолжила пить, уже из новой чашки.
Марина смотрела на коричневое пятно, расплывшееся по белой ткани, и чувствовала, как что-то внутри затвердело. Как глина на солнце. Было мягкое и поддавалось, а потом высохло, и теперь не согнёшь.
Потом Борис, который весь день сидел с телефоном, вдруг встал и пошёл к яблоне. Подёргал ветку. Ветка треснула.
Гнилая, — сказал он и пошёл обратно.
Яблоня не плодоносила, но Марина всё равно вздрогнула. Это было её дерево. Её ветка. Пусть гнилая, пусть бесполезная. Но не его дело — дёргать.
К четырём часам на участке было грязно. Тарелки стояли на столе, на лавке, на перилах веранды. Кто-то оставил стакан на грядке с клубникой. Мусорный пакет, который Марина повесила на дерево, был полон и провисал до земли.
Галина Петровна сидела в кресле и обмахивалась газетой. Жара стояла под тридцать, и все расползлись по тени.
Хорошо-то как! — сказала она. — Надо чаще так собираться.
Марина в этот момент собирала тарелки. Руки были в жиру. На указательном пальце правой руки лопнул ноготь, зацепившись за край мангала.
Надо, — сказала она.
И в этом «надо» было всё. Но Галина Петровна не услышала.
Марина сложила тарелки в мешок, завязала его и понесла к ограде. Обошла стол, подняла стакан с грядки. Подобрала салфетку, которую ветер унёс к забору. Вернулась, протёрла стол. Пошла мыть мангал.
Никто не помог. Костя разговаривал с Борисом о машинах. Зина показывала кому-то фотографии внуков. Лидия Сергеевна дремала в тени.
Никто.
Марина вымыла мангал. Сложила решётку. Отнесла в сарай. Потом вернулась к столу, села на краешек лавки и посидела минуту. Просто посидела. Спина болела. Ноги гудели. Ноготь на пальце саднил.
Всё изменилось в пять вечера. Точнее, в семнадцать двенадцать, если верить часам на телефоне.
Галина Петровна решила показать гостям дом. Это была её идея, и Марину она не предупредила. Просто встала и сказала:
Пойдёмте, покажу, как тут Костенька всё устроил.
Костенька. Не «Костя и Марина». Костенька.
Они вошли внутрь: Галина Петровна впереди, за ней Зина, Лидия Сергеевна и ещё две женщины, имён которых Марина так и не запомнила.
Марина стояла во дворе. Слышала голоса через открытое окно.
Вот, смотрите, какие комнаты! Костенька сам полы перестилал.
У Марины перехватило дыхание. Она замерла с мусорным пакетом в руке.
Ой, какие стены! Это он красил?
Он, он. Мой сын рукастый.
А грядки кто разбивал?
Ну кто. Костенька же.
Марина медленно опустила мешок на землю. Пальцы разжались сами. Она стояла, и перед глазами плыло: как она на коленях выравнивала доски пола, как считала расход краски по калькулятору на телефоне, как носила землю вёдрами, как натирала мозоли, как засыпала в три часа ночи, потому что до четырёх читала форумы про фундамент.
Костенька.
Она развернулась и пошла к дому. Зашла через заднюю дверь, ту, которая скрипит, если открывать медленно, но молчит, если дёрнуть резко. Она дёрнула резко.
В коридоре встретила Зину.
Мариночка! А мы тут...
Я знаю.
Прошла мимо неё в большую комнату, где Галина Петровна стояла у окна и показывала вид на участок.
Галина Петровна.
Свекровь обернулась. На лице было привычное выражение: благодушное, хозяйское.
А, Мариночка. Я тут как раз рассказываю девочкам...
Я слышала, что вы рассказываете.
Тишина. Не сразу, но наступила. Зина замерла в дверях. Лидия Сергеевна перестала трогать занавеску.
Костя не перестилал полы. Это сделала я. С ноября по март. По выходным ездила сюда одна, потому что Костя работал. Я разобрала старые доски, вынесла их, привезла новые на своей машине. Пропитала антисептиком. Уложила.
Голос у неё не дрожал. Она сама удивилась, какой он ровный.
Стены красила тоже я. Три слоя. Первый получился с разводами, пришлось зашкурить и начать заново. Грядки я разбивала лопатой, которую купила в «Леруа», потому что старая сломалась в первый же день. Землю таскала вёдрами, потому что тачка была без колеса.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Марина, я не...
Вы каждый раз говорите «дача моего сына». А я четыре года вкладываю в неё руки, деньги и отпуска. Каждый год.
Лидия Сергеевна тихо вышла. Зина за ней.
Вы пригласили четырнадцать человек, не спросив меня. Вы привезли смородину и посадили на мою грядку с укропом. Вы сейчас водите экскурсию по дому, который я ремонтировала, и называете всё это работой вашего сына. А ваш сын в это время на улице обсуждает автомобили.
Галина Петровна стояла у окна, и руки у неё повисли вдоль тела. Платье в розах казалось слишком ярким для этой комнаты. Духи её стали вдруг очень сильными, как будто кто-то выкрутил громкость.
Я не хотела обидеть...
Я знаю, что вы не хотели. Но обидели.
Марина вышла на крыльцо. Солнце уже сползло к макушкам берёз за забором. Воздух пах нагретой травой, мясным дымом и чем-то ещё, кисловатым. Может, прокисшим салатом в миске, которую кто-то забыл на веранде.
Костя подошёл через минуту. Видимо, Зина ему что-то сказала, потому что лицо у него было растерянное, и он потирал затылок тем жестом, которым всегда потирал, когда не знал, как себя вести.
Мне Зина рассказала. Что ты маме...
Правду сказала. Это всё, что я сделала.
Но при всех...
А она при всех объявила, что это всё сделал ты.
Он замолчал. Посмотрел на мангал, на забор, на грядки. Как будто видел их первый раз.
Я не просил её так говорить.
Но ты и не поправил. Ни разу, Костя. За четыре года ни разу.
Он сел на ступеньку. Доска под ним скрипнула. Марина подумала, что эту доску надо бы заменить. И тут же подумала, что думать об этом сейчас глупо.
Ты права, — сказал он тихо.
Я знаю.
Мне поговорить с ней?
Тебе надо было поговорить с ней четыре года назад.
Он кивнул. Не стал спорить. Это было непривычно.
Гости уехали в семь. Уезжали быстро и неловко, как уезжают из места, где произошло что-то, о чём потом будут рассказывать по телефону. Зина обняла Марину, но без утреннего хруста. Борис кивнул. Лидия Сергеевна забрала свой торт, от которого осталась половина, и ушла к калитке, не попрощавшись.
Галина Петровна уезжала последней.
Она стояла у ограды и ждала такси. Марина видела её через окно кухни: сутулая фигура в ярком платье, сумка на плече, телефон в руке. Платье смотрелось иначе. Не победно, а как-то слишком.
Костя вышел к матери. Они стояли и говорили минут десять. Марина не подслушивала. Мыла тарелки, те шесть нормальных, которые кто-то всё-таки использовал вместо одноразовых. Вода шла еле тёплая, потому что бойлер маленький и четырнадцать человек быстро его осушили.
Когда Костя вернулся, он сел за кухонный стол и положил руки на столешницу.
Она плакала.
Я понимаю.
Она сказала, что не думала, что тебе это важно. Что ты всё равно не говоришь ничего.
Потому что каждый раз, когда я говорю, ты встаёшь на её сторону.
Он посмотрел на свои руки. На столешницу, на которой была царапина от ножа. Марина оставила её в январе, когда резала тыкву для каши.
Я не вставал на её сторону.
Ты молчал. Это одно и то же.
Галина Петровна позвонила через три дня. Не Косте. Марине.
Марина увидела её имя на экране и не сразу ответила. Стояла на балконе городской квартиры, смотрела на двор, где мальчишки гоняли мяч, и держала телефон в руке, пока он не замолчал.
Потом он зазвонил снова.
Алло.
Марина. Это я.
Да, Галина Петровна.
Пауза. Долгая. Марина слышала, как свекровь дышит. Тяжело, с присвистом. Похоже на Костин вздох, только старше.
Я хотела сказать. Я тут подумала. Костя мне сказал, что полы ты стелила. И стены. И грядки.
Да.
Я не знала.
Вы не спрашивали.
Снова пауза. Мальчишки во дворе заорали: гол.
Марина, я, наверное, была неправа.
Слово «наверное» торчало в этой фразе, как гвоздь из доски. Но Марина не стала на нём задерживаться.
Я не про полы и грядки, Галина Петровна. Я про то, что вы ни разу не спросили, как я. Что мне нужно. Удобно ли мне. Вы приезжали, привозили свою смородину, звали своих подруг. И ни разу не подумали, что это и мой дом тоже.
Тишина в трубке. Долгая, как зимний вечер.
Я привыкла, что дача, это... Ну, семейное. Общее.
Общее, это когда спрашивают. Когда вместе решают. А когда один решает, а другой убирает, это не общее.
Галина Петровна молчала. Потом сказала, тихо:
Ты на меня очень злишься?
Марина подумала. Посмотрела на двор. Мальчишки ушли. Мяч остался лежать у скамейки.
Нет. Я устала.
От меня?
От того, что меня не видят. Это утомляет, Галина Петровна. Очень утомляет.
В следующие выходные Марина поехала на дачу одна. Костя работал. Она открыла дом, проветрила, поставила чайник. Вышла на крыльцо. Яблоня стояла с надломленной веткой, той, которую дёрнул Борис. Ветка висела, держась на полоске коры.
Марина принесла секатор и обрезала её. Аккуратно, близко к стволу, чтобы рана затянулась ровно. Положила ветку в компостную кучу.
Потом пошла к грядкам. Клубника уже пошла. Красные ягоды грелись на солнце, и от них шёл запах, который нельзя подделать. Так пахнет только клубника, нагретая на грядке. Не из магазина. Не из коробки.
Она сорвала одну. Надкусила. Тёплая, сладкая до ломоты в зубах.
Села на корточки прямо у грядки и ела клубнику, по одной ягоде, медленно. Никуда не торопилась. Некому было накрывать. Некого обслуживать. Только она, грядка и солнце.
В кармане зазвонил телефон. Она достала его, посмотрела на экран. Галина Петровна.
Марина помедлила. Потом ответила.
Алло.
Марина, здравствуй. Я вот что хотела сказать. Я поговорила с Зиной и с Лидией. Извинилась за воскресенье. Ну, за то, что без спроса привалили.
Марина молчала.
И ещё. Мне Костя дал твой номер. Я хотела спросить. У тебя на даче забор, Костя говорил, плохой совсем. Борис мой двоюродный, не этот Борис, другой, он плотник. Может приехать, посмотреть. Если ты не против. Бесплатно.
Ветер тронул листья яблони. Тень качнулась по земле.
Вы спрашиваете?
Ну... да. Спрашиваю.
Марина откусила ещё одну ягоду. Прожевала.
Пусть приедет. Только позвоните заранее. За неделю, не за полтора дня.
Хорошо. За неделю.
И ещё, Галина Петровна.
Да?
Это наша с Костей дача. Не дача вашего сына. Наша.
Тишина. Потом голос свекрови, другой, не командный, не обиженный. Тихий.
Наша. Поняла.
Марина убрала телефон. Посидела ещё минуту у грядки. Потом встала, отряхнула колени и пошла к дому. На веранде стоял стул с подлокотниками, тот самый, в котором вчера сидела Галина Петровна. Марина передвинула его. Поставила ближе к окну, к свету.
Села в него сама.
Чайник на кухне засвистел. Она не стала торопиться. Посидела ещё немного, глядя на участок: на грядки, на яблоню, на забор, который еле стоит. На всё это, сделанное её руками.
Потом встала и пошла за чаем.
На столе лежала скатерть с коричневым пятном от чая Лидии Сергеевны. Марина посмотрела на него. Подумала, что можно замочить с отбеливателем. Или накрыть сверху тарелкой с хлебом и забыть.
Она свернула скатерть, убрала в шкаф и накрыла стол просто так, без скатерти. Доски были тёплые от солнца. Гладкие. Она провела ладонью по поверхности, которую сама шлифовала прошлым летом.
Этого было достаточно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: