В 1833 году французский драматург и поэт Альфред де Мюссе отправился в Венецию со своей возлюбленной, писательницей Жорж Санд. Путешествие должно было помочь им наладить отношения, но вскоре после прибытия они оба заболели. Состояние Мюссе ухудшалось, а Санд увлеклась итальянским врачом, который их лечил. После череды жестоких ссор и сцен ревности Мюссе вернулся в Париж, чтобы заняться тем, что у него получалось лучше всего, — писать.
Опираясь на фрагменты своей переписки с Жорж Санд и на пережитые за годы душевные терзания, он написал полуавтобиографический роман «Исповедь сына века» (1836). В центре повествования — Октав, которого двуличная возлюбленная доводит до распутства и почти до безумия. Однако его несчастье связано не столько с предательством любовницы, сколько с разочарованием в духе эпохи, в которую он родился. Чувства меланхолии и тоски были настолько распространены среди современников Мюссе, что их объединили под одним диагнозом: le mal du siècle (буквально «болезнь века»).
Сегодня многие из нас чувствуют, что живем в нестабильное время, отмеченное развитием искусственного интеллекта, растущим неравенством, войнами, надвигающейся климатической катастрофой и другими тревожными реалиями. Однако, когда речь заходит о чувстве неудовлетворенности и тревоге, мы часто преуменьшаем значение более широкого социально-политического контекста, перекладывая ответственность на самих себя (практикуя осознанность, поддерживая баланс между работой и личной жизнью и так далее).
Двести лет назад Мюссе и многие его современники винили во всеобщем недовольстве и тревоге, охвативших их поколение, само время. Они считали, что болезнь века была вызвана не столько особенностями характера, сколько масштабными историческими, политическими и культурными факторами. Может быть, нам стоит взглянуть на нынешнее недомогание с этой точки зрения?
Мюссе был не первым, кто сформулировал идею mal du siècle. За несколько десятилетий до него Франсуа-Рене де Шатобриан выразил недовольство своего поколения, предупредив о «неустойчивом состоянии страстей», «скуке сердца» и «тайном беспокойстве» молодых людей, чье окружение не давало выхода их сильным чувствам. «С полным сердцем, — вздыхал он, — мы живем в пустом мире». Писатель-романтик Жан Поль помог придать концептуальную форму этой идее, популяризировав немецкий термин Weltschmerz, или «мировая скорбь», — ощущение, что страдания проистекают из самого устройства мира.
В первые десятилетия XIX века ряд других писателей, и не в последнюю очередь возлюбленная Мюссе и его главная собеседница Жорж Санд, теоретизировали и описывали в своих произведениях моральное недомогание своего времени. Однако из всех проявлений mal du siècle самым знаковым и долговечным оказалось то, которое Мюссе представил в образе своего альтер эго Октава.
В первых главах «Исповеди» Мюссе предлагает панорамный, почти социологический взгляд на причины и симптомы «болезни века». Молодые люди, достигшие совершеннолетия во Франции примерно в 1830 году, готовые занять свое место в мире, обнаружили, что история уже прошла свой путь. Во времена их отцов судьба Франции была связана с целеустремленностью одного человека. Наполеон Бонапарт, воспользовавшись стремительным развитием событий и хаосом революции, проявил себя и как смелый лидер, и как тиран-эгоист. По словам Мюссе, «жизнь Европы была сосредоточена в одном человеке; все остальные пытались наполнить свои легкие воздухом, которым дышал он».
Старый мир медленно умирал, а светлое будущее все откладывалось и откладывалось.
Только во Франции в войнах Наполеона погибли сотни тысяч человек, но и в случае победы, и в случае поражения император сохранял свою легендарную ауру.
Мюссе пишет:
«Никогда не было столько бессонных ночей, как во времена этого человека; никогда не было такого количества безутешных матерей, лежащих на городских валах; никогда не было такого молчания вокруг тех, кто говорил о смерти».
И в то же время, по его словам, «при каждом дворе было столько радости, столько жизни, столько военных труб». Никогда еще солнце не было таким безоблачным, как в те дни, когда высыхала вся эта кровь». Император был не только блестящим военным стратегом, но и мастером самомифологизации.
С каждым невероятным подвигом и каждой кровопролитной кампанией, от песков Александрии до заснеженных берегов Березины, Наполеон расширял свои имперские горизонты, наполняя Францию завоевательным смыслом существования. Но после распада империи в 1815 году молодые люди, «зачатые между двумя войнами», обнаружили, что их мир, который когда-то казался безграничным, стал слишком мал для воплощения их мечтаний.
Как и многие его современники, Мюссе чувствовал, что повзрослел не в то время. Старый мир «все еще трепетал на своих руинах, со всеми окаменелостями эпохи абсолютизма», медленно умирая, в то время как светлое будущее все откладывалось. Он считал, что его поколение упустило возможность прожить осмысленную жизнь и что она уже не вернется, чтобы они могли ею воспользоваться: «Какая густая ночь на земле!» И мы умрем, когда наступит рассвет». Или, как он написал в стихотворении «Ролла»: «Я пришел слишком поздно в слишком старый мир». Поколение Мюссе столкнулось с тупиком своего исторического положения и ощущало «невыразимое беспокойство» и «невыносимую тоску в глубине души».
Течение mal du siècle неотделимо от духа романтизма, охватившего Европу в то время, когда писал Мюссе. Это многогранное, транснациональное и интеллектуально широкое движение нелегко поддается четкому определению, но в широком смысле его можно охарактеризовать как общее чувство неудовлетворенности крайностями рационализма и материализма в стремительно индустриализирующемся мире после эпохи Просвещения.
Рационализм философии эпохи Просвещения предыдущего столетия возвысил разум, наделив его способностью решать все проблемы человечества. Однако холодное, отстраненное отношение рационализма и эмпиризма привело к тому, что поколение Мюссе ощущало внутреннюю пустоту и искало во что-то верить, что нельзя было бы объяснить.
В «Исповеди» Мюссе писал:
«Вы почувствуете, что человеческий разум может исцелить иллюзии, но не страдания…» Вы увидите, что сердце человека, сказавшего: «Я ни во что не верю, потому что ничего не вижу», еще не сказало своего последнего слова.
По мере того как индустриализация приводила к механизации все большего числа аспектов жизни XIX века, романтики стремились сбежать от разочаровывающей современности, погружаясь в далекие культуры и эпохи.
Например, французский писатель Теофиль Готье восхищался богатством и жизнелюбием своего идеализированного представления о Древнем Египте: «Наш сегодняшний мир ничтожен по сравнению с античным миром... Сияющие солнца, которые когда-то освещали землю, навсегда погасли в ничтожестве однообразия».
Такие писатели, как Готье и Мюссе, стремились к эмоциональной глубине, воображению, высшему смыслу, самовыражению, к тому, чтобы заглянуть в Абсолют и прикоснуться к Бесконечному, но, по их мнению, реальность в основном не соответствовала их ожиданиям.
В 1830-х годах французские романтики столкнулись с еще одним источником недовольства — формированием буржуазного менталитета, ориентированного на получение прибыли. К тому времени, когда Мюссе начал писать «Исповедь», Луи-Филипп I стал третьим королем, сменившим на престоле императора Наполеона. Восстановленная монархия делала вид, что движется в ногу со временем, понимая, что народ Франции сохранил революционный дух и без колебаний воспользуется им при первых признаках возврата к абсолютизму. Стремясь продемонстрировать перемены, Луи-Филипп называл себя не «королем Франции», а «королем французов». Однако на практике его реформы носили в основном поверхностный характер, и французское общество по-прежнему было глубоко неравноправным: богатство и власть по-прежнему были сосредоточены в руках элиты, в которой теперь доминировали буржуазные торговцы и промышленники.
Мрачные размышления о материальной выгоде вытеснили величие и славу прошлого, и молодые люди были «обречены на покой мировыми владыками, преданы всевозможным вульгарным педантизмом, лени и апатии». По мнению Мюссе, это был мир, не подходящий для «широких душ».
Октав не находит утешения, только цинизм и апатию — состояния тех, кто ищет убежища в разочарованном мире.
Отношение Мюссе к романтизму было неоднозначным. С одной стороны, он часто высмеивал романтический пафос и не хотел, чтобы его называли писателем-романтиком. С другой стороны, в образе Октава он создал одного из самых знаковых героев этого направления, воплотившего в себе склонность к самоанализу и эмоциональную неуравновешенность, а также глубокую неудовлетворенность своим существованием и окружающим миром. После того как его всепоглощающая первая любовь оборачивается предательством, Октав теряет то, что, по его мнению, было единственным смыслом его юного существования, и понимает, что у него «нет призвания, нет занятия». Ни одна из доступных ему карьерных траекторий его не привлекает, его идеи плывут по течению, меняясь под влиянием новых веяний, и даже его вкусы непостоянны и эклектичны, что отражает его собственную дезориентацию и дезориентацию его поколения: «У нашего века нет форм». Ни наши дома, ни наши сады не несут на себе печати нашего времени... мы живем среди руин, словно конец света уже близок.
Не зная, куда себя деть, Октав вынужден столкнуться с невыносимым противоречием между своими грандиозными, идеалистическими и возвышенными стремлениями к любви и свободе и тем, что может дать ему по-настоящему материалистичное и лишенное очарования общество, в котором он живет. Обращаясь к друзьям, он не находит у них поддержки, только цинизм и апатию — умонастроение тех, кто ищет убежища в разочаровавшем их мире: «Насмешки над славой, религией, любовью — над всем на свете — великое утешение для тех, кто не знает, что делать». В своих мемуарах Санд вторит этим мыслям:
Это было время ужаса и иронии, смятения и дерзости. Одни оплакивали крушение своих благородных иллюзий, другие смеялись над первыми шагами нечистого на руку триумфатора. Никто больше ни во что не верил — кто-то из-за отчаяния, кто-то из-за атеизма.
(Мой перевод)
На какое-то время Октав поддается соблазну циничной отстраненности, надеясь заглушить свое беспокойство чувственными утехами распутства. Но в итоге он становится еще более неугомонным и опустошенным: «Я ожидал чего-то вроде забвения, если не радости; но нашел там худшее на свете — скуку от попыток жить».
Трудно не провести параллели между страданиями поколения, к которому принадлежал Мюссе, два столетия назад, и нынешним упадком. Конечно, причины и контекст сильно отличаются. Сегодня мало кто жаждет славы наполеоновских войн, но ощущение, что будущее закрыто для нас, никуда не делось. Многие считают, что будущее будет хуже настоящего, будь то из-за климата, затянувшегося психологического воздействия пандемии COVID-19, роста авторитаризма, искусственного интеллекта или угрозы ядерной войны. В то время как enfants du siècle Мюссе были разочарованы тем, что светлое будущее навсегда осталось для них недостижимым, многие сегодня даже не осмеливаются представить, что мир может стать лучше. Неужели это новое mal du siècle?
Как и во времена Мюссе, самое тяжелое бремя ложится на плечи молодежи
Недавние исследования указывают на явный рост тревожности и депрессии среди подростков и молодых людей за последние десятилетия. Давайте рассмотрим состояние представителей поколения Z (родившихся примерно в период с 1997 по 2012 год) через призму болезни века, как общего недуга целого поколения, а не просто совокупности индивидуальных проблем. Они родились после того, как обещания прогресса, стабильности и процветания конца XX века развеялись как дым, и выросли в атмосфере неопределённости, в окружении предупреждений об экологическом коллапсе, экономической нестабильности и хрупкости цивилизации. Как и современники Мюссе, поколение Z ощущает на себе бремя своего исторического промежуточного положения и устаёт от унаследованных систем, которые не развиваются достаточно быстро, чтобы обеспечить их выживание в будущем.
Поэтому, возможно, неудивительно, что многие из них погружаются в ностальгический эскапизм, романтизируя доцифровое прошлое, в котором отношения казались более искренними, а будущее — открытым.
В то же время они остаются в плену холодного сияния экранов, а их ленты в социальных сетях пропитаны ироничным фатализмом. Для многих людей, и не только молодых, пессимизм и цинизм, или, говоря современным языком, «алармизм», кажутся единственным ответом на то, что мир пошел наперекосяк.
Сегодня все больше людей испытывают разочарование из-за того, что их жизнь состоит из «прокрутки до конца» и «лежания в постели», то есть из долгих часов, проведенных в постели перед экраном, на котором мелькает бесконечный поток разрозненного контента, из-за чего они чувствуют себя опустошенными и измотанными. Задолго до появления социальных сетей Шатобриан в отрывке, который можно было бы назвать размышлением о нашей цифровой жизни, писал о том, как тяжело иметь доступ к огромному количеству информации, не имея соответствующего жизненного опыта.
Чем выше уровень цивилизации в том или ином народе, тем сильнее преобладает это неуравновешенное состояние страстей, потому что множество примеров, которые мы видим вокруг себя, и огромное количество книг, которыми мы владеем, дают нам знания без опыта. Мы разочаровываемся, не успев насладиться, и у нас остаются желания, но нет иллюзий. Наше воображение богато, разнообразно и полно чудес, но наше существование бедно, пресно и лишено очарования.
Если у современников Шатобриана воображение питалось хотя бы за счет прочитанных книг, то сегодняшняя молодежь сталкивается с видео из зон боевых действий в режиме реального времени, новостями обо всех, кого они когда-либо знали, тревожным контентом, созданным искусственным интеллектом, и безвкусной рекламой, которая предлагает им все новые поводы чувствовать себя неполноценными, — и все это еще до завтрака, не говоря уже о реальном жизненном опыте.
«Нет ни одного студента, который, окончив колледж, не мечтал бы стать самым несчастным из всех
Те, кто рассуждал о болезни века и страдал от нее, отмечали, что она передавалась и усиливалась через социальную жизнь и художественное самовыражение. В рецензии на роман Этьена де Сенанкура «Оберман» (1804), в центре которого был другой вымышленный герой, страдающий от болезни века, Санд писала:
«Наш век отличается множеством нравственных недугов, которые до сих пор оставались незамеченными, но теперь стали заразными и смертельными».
Это неизбежно наводит на мысль о проторомантическом романе Иоганна Вольфганга Гёте «Страдания юного Вертера» (1774) и последовавшей за ним волне подражательных самоубийств, из-за которых книгу запретили в нескольких регионах. Сегодня наши тревоги столь же заразительны, даже вирусны, они бесконечно распространяются в интернете, а непрозрачные алгоритмы подхватывают их, усиливают и возвращают нам. В связи с этим у нас возникает неприятное ощущение, что наша общая тревожность подпитывает сама себя в так называемых «эхо-камерах». Когда-то речь шла о том, как искусство отражает мир и формирует его, а теперь — о том, как наш цифровой мир с помощью невидимых механизмов формирует и усиливает наше беспокойство.
Романтики умели превращать свое несчастье в эстетический опыт, порой даже находя в нем странное утешение или ощущение чего-то знакомого. Это чувство ярко выразил Виктор Гюго в своем романе «Труженики моря» (1866):
«Меланхолия — это сумерки. Страдание растворяется в ней в мрачной радости. Меланхолия — это счастье печали».
Для современных «прокрастинаторов», которые делятся мемами о том, как они переживают «конец света» на «худшем из возможных сценариев», тоже может быть своего рода извращенное утешение в том, что, веря в то, что все потеряно, они снимают с себя ответственность. В то время как Гюго описывал глубокое эмоциональное переживание, наш перевозбужденный дофамином мозг редко находит возможность погрузиться в такие глубины. Но в обоих случаях зацикленность на собственном несчастье может привести к нездоровому потаканию своим слабостям. Другие представители романтизма (независимо от того, признавали они этот ярлык или нет) предостерегали от подобных тенденций. В своих мемуарах Шатобриан сожалел о том, какую роль сыграл его роман «Рене» (1802) в развитии того, что он считал культурой позерства и жалости к себе: «Если бы «Рене» уже не существовал, я бы не стал его писать…» Нет ни одного студента, который, окончив колледж, не мечтал бы стать самым несчастным человеком на свете». Мюссе в «Исповеди» тоже предостерегает от того, чтобы слишком уютно устраиваться в своей печали, предаваться самоанализу до полного изнеможения и в конце концов поддаться цинизму и апатии.
Но было бы ошибкой считать, что романтическая чувствительность — это просто самокопание. Во времена Мюссе многие использовали свое неприятие современности не только как повод уйти в себя, но и как призыв к действию. Гюго, находивший странное удовольствие в печали, большую часть жизни боролся против смертной казни, а также против нищеты и за права женщин. Жорж Санд тоже предпочитала не прятаться от страданий своего времени, а противостоять им. Ее романы бросали вызов консервативным социальным нормам, а сама она играла активную роль в политике, основывала газеты и поддерживала рабочих и женщин.
В других своих произведениях Мюссе часто использовал юмор и сатиру, чтобы критиковать моральное банкротство и поверхностность правительств своего времени. Помимо политической активности, сублимация меланхолии в литературе была романтическим ответом на более холодные и механизированные аспекты современности. Несмотря на склонность к самоанализу и эскапизму, enfants du siècle умели смотреть на мир со стороны и замечать признаки кризиса целого поколения, формулируя, что именно было не так или чего не хватало в их мире. Их идеи и взгляды были настолько созвучными, даже заразительными, потому что они затрагивали нечто распространенное, но еще не получившее признания.
Возможно, мы можем чему-то у них научиться. В мире, который заставляет нас глушить тревогу от его ужасов с помощью скроллинга, потребления, переутомления и других отвлекающих факторов, очень важно воспринимать свой страх, гнев, печаль и скорбь как нормальную реакцию на несправедливую систему, а не как личные недостатки.
Это не снимает с нас ответственности и не загоняет в ловушку самоанализа, но помогает осознать, что тревога и печаль, столь распространенные и повсеместные, — это результат устройства нашего мира. Апатия и потакание своим слабостям — заманчивые убежища для тех, кто прекрасно понимает, что все могло бы быть и должно быть лучше, чем сейчас.
Но если история Октава нас чему-то и учит, так это тому, что бегство от реальности не приносит облегчения. Вместо этого нам стоит брать пример с Жорж Санд и действовать в соответствии со своими эмоциями.
Больше интересного в телеграм-канале "Философия не для всех"