— Пётр, у меня спина не разгибается после этих отчётов, а они опять едут.
Людмила стояла у раковины и мыла кружку. Мыла уже третий раз подряд, просто чтобы руки были заняты. За окном плавился июльский вечер, и в форточку тянуло горячим воздухом от асфальта.
— Люд, ну они же ненадолго. Галя сказала, на два дня.
— В прошлый раз тоже говорили «на два дня». Уехали в воскресенье вечером, а я всю ночь потом посуду отмывала.
Пётр сидел за столом и делал вид, что читает газету. Газету он уже лет пять не читал нормально, просто держал её перед собой в такие моменты, как щит. Людмила это знала. Знала и то, что сейчас он скажет что-нибудь про «ну что ты, это же семья» или про «Галя обидится».
— Она позвонила сегодня в обед, — сказал Пётр, не поднимая глаз от газеты. — Говорит, Миша хочет на природу. Мальчику семь лет, ему надо двигаться, дышать.
— Мише надо двигаться. Понятно. А мне надо как-нибудь без движения, да? Я три недели не была на даче вообще. Квартальный отчёт, потом налоговая, потом этот аудит. Я в пятницу в семь вечера сдала всё, еле домой доехала.
— Вот и отдохнёшь на свежем воздухе.
Людмила поставила кружку на сушилку. Медленно, аккуратно. Потому что если она её поставит быстро, то поставит громко, и тогда начнётся другой разговор, который она сейчас не вынесет.
— Пётр. Ты понимаешь, что значит «отдохнуть» по-твоему и «отдохнуть» по-моему?
— Ну, Люд...
— Нет, скажи. Вот ты скажи мне словами. Как я отдыхаю, когда они приезжают?
Он наконец опустил газету. Посмотрел на неё немного виновато и немного устало. Пётр вообще последнее время выглядел виноватым. Ему пятьдесят девять, он на два года старше жены, и он всю жизнь был зажат между двумя женщинами. Старшей сестрой, которая командовала им с детства, и женой, которая устала молчать.
— Я помогу, — сказал он. — Обещаю. В этот раз я сам займусь мясом, всё сам сделаю.
— Угу. Как в прошлый раз «сам»?
— В прошлый раз получилось так...
— Получилось так, что ты с Сергеем сел под навес с его пивом, а я стояла у плиты три часа. Потому что Галина вдруг решила, что у неё живот. Катя занималась Мишей. И я одна. В жару. В июле. После рабочей недели.
Пётр молчал.
— Они едут завтра утром, — сказал он тихо. — Уже не остановить.
Людмила взяла полотенце, вытерла руки. Медленно повесила его обратно на крючок.
— Хорошо, — сказала она. — Едем.
Она не добавила ничего. Просто ушла в спальню, легла поверх покрывала и закрыла глаза. Спина ныла так, что ни одно положение не было удобным. Она переворачивалась, подкладывала подушку под поясницу, убирала её обратно. В голове крутились колонки цифр из отчёта, потом вдруг всплыло лицо Галины, её манера говорить громко, не спрашивая, а сообщая.
Людмила лежала и думала про яблоню.
Яблоню они посадили два года назад. Это была её идея. Она долго выбирала сорт, читала про уход, ехала за саженцем специально на другой конец города, в питомник на улице Садовой. Называлась яблоня «Медуница». Продавец сказал, что сорт требовательный, но если прижился, то плодоносит долго и хорошо. Первый год яблоня почти не росла, просто стояла и привыкала к месту. Этой весной наконец пошла в рост. Людмила радовалась каждый раз, когда приезжала, она первым делом шла смотреть на яблоню. Молодые ветки уже тянулись вверх, листья были такими ярко-зелёными, что казалось, они светятся изнутри.
Она уснула под эту мысль. Про ветки и про листья.
***
Дачу они купили три года назад, почти случайно. Сын нашёл объявление в интернете. Шесть соток в старом садоводстве, дом разваливается, участок зарос по пояс, бывшие хозяева давно не появлялись. Цена была смешная. Пётр сначала отмахнулся, «на кой нам этот хлам», но Людмила поехала посмотреть.
Она вышла из машины, прошла к калитке. Калитка еле открылась, петли заржавели насквозь. Участок выглядел заброшенным и диким. Трава выше колена, малина разрослась вдоль всего забора, несколько старых яблонь стояли так, как стояли лет тридцать, и их никто никогда не обрезал. Дом накренился чуть вправо и смотрел на неё тёмными окнами.
Но Людмила почувствовала что-то. Она потом не могла объяснить это Петру словами, просто сказала: «Я хочу это место». Почва под ногами была тёплой, несмотря на октябрь. Воздух пах сырой листвой и чем-то сладким, может, той самой старой малиной. Никакого шума из города сюда не доходило.
Они купили.
Следующие полтора года они вкладывали в дачу всё свободное время и половину свободных денег. Пётр выровнял дом, перебрал кровлю. Людмила занялась землёй. Копала, удобряла, высаживала. Сын приезжал по субботам, помогал с тяжёлым. Они втроём красили забор в один из выходных, и было очень смешно, потому что Пётр перепутал ёмкости и закрасил один пролёт в совсем другой цвет. Потом красили заново.
Людмила разбила грядки. Посадила смородину вдоль дальнего забора. Сделала маленький цветник у крыльца, с геранью и бархатцами. Яблоню посадила на втором году, когда поняла, что место точно их и никуда от них не уйдёт.
Это была её земля. Не «наша дача», не «шесть соток». Её земля.
Галина впервые приехала через четыре месяца после покупки. Тогда дом ещё был в ремонте, жить там было нельзя. Галина приехала без предупреждения, с Сергеем и Катей, без Миши, Миша тогда ещё не родился. Ходила по участку, комментировала. «Зачем ты вот здесь посадила, здесь же тени много». «Этот забор у вас кривой». «Пётр, ты дом смотрел? Вот это место мне не нравится, здесь доски гнилые». Сергей молчал и курил. Катя сидела в машине с телефоном.
Людмила тогда ещё улыбалась. Говорила «да, возможно, посмотрим». Они были в начале пути, всё казалось поправимым и временным.
Потом появился Миша. Потом Галина решила, что на даче хорошо и надо приезжать. Приезжать стали каждые выходные. Сначала через раз, потом почти каждые. Без звонка. Людмила иногда узнавала об их приезде в пятницу вечером, иногда уже по дороге, иногда, когда их машина уже стояла у ворот.
Хуже всего было то, что они занимали спальню. В доме было две комнаты. Большая, с нормальной кроватью и окном на восток, и маленькая, где стояла старая раскладушка и вечно пахло краской от незаконченной стены. Галина всегда заходила первой и занимала большую комнату. Она не спрашивала. Она просто ставила свою сумку на кровать, и это означало, что вопрос решён.
Людмила с Петром спали на раскладушке. Раскладушка скрипела. Поясница потом болела до следующей среды.
***
Они выехали в субботу утром в начале восьмого. Людмила взяла продукты заранее, в пятницу вечером, хотя в пятницу вечером после работы она едва стояла на ногах. Курица, овощи для гриля, картошка, зелень. Сметана, хлеб, огурцы. Она считала в уме, сколько их будет. Галина, Сергей, Катя, Миша. Итого шестеро с ними.
В машине они почти не говорили. Пётр вёл, Людмила смотрела в окно. За городом пошли поля, потом лес. Июль стоял сухой и горячий. Трава вдоль дороги уже пожелтела кое-где. Небо было белёсым от зноя.
— Они едут в десять, — сказал Пётр где-то на полпути.
— Знаю.
— Ты успеешь немного передохнуть.
— Угу.
Они приехали в половину девятого. Людмила первым делом пошла на участок. Грядки немного подсохли без неё. Она взяла шланг и стала поливать. Помидоры, огурцы, перец. Потом обошла смородину. Потом дошла до яблони.
Яблоня стояла хорошо. Ствол окреп, кора уже не такая тонкая, как в первый год. Ветки тянулись ровно, почти симметрично. Людмила потрогала один молодой побег. Нежный, чуть шершавый, с лёгким восковым налётом.
«Растёшь», — сказала она яблоне вслух и чуть улыбнулась.
Пётр к тому времени разжигал мангал. Дрова у них были сложены под навесом, они привезли их заранее, специально для готовки. Берёза, хорошо высохшая. Горит ровно, без лишнего дыма.
— Помочь? — спросила Людмила.
— Иди отдыхай. Я сам.
Она зашла в дом, поставила продукты. Нарезала овощи, замариновала курицу, накрыла плёнкой и убрала в холодильник. Потом поставила чайник. Потом нашла в себе силы сесть на крыльцо.
Тишина была такая, что слышно было, как в саду жужжат пчёлы. Где-то далеко прокуковала кукушка. Людмила закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Спина сразу напомнила о себе тупой болью в пояснице. Три недели без нормального отдыха. Квартальный отчёт она сдала в срок, аудит прошёл чисто, налоговая вопросов не задала. Всё хорошо. Всё в порядке. Только вот сидеть спокойно на крыльце у неё осталось, судя по часам, минут сорок.
В сорок минут она почти уснула.
***
Галинина машина появилась в начале одиннадцатого. Даже не в десять, как обещали, а в одиннадцать. Людмила как раз допивала второй чай.
Машина была большая, тёмно-синяя, внедорожник. Сергей всегда покупал большие машины, хотя ездить особо было некуда. Сергей работал в какой-то полугосударственной конторе, получал неплохо, но не сказать чтобы очень. Просто они с Галиной умели жить так, чтобы казаться солиднее, чем есть.
— Людочка! — Галина вышла первой. Шестьдесят два года, крупная, с громким голосом. Она обняла Людмилу так, будто не видела её год, хотя виделись три недели назад. — Как вы тут, всё хорошо? Мы немного задержались, Серёжа заправиться забыл, пришлось останавливаться.
— Всё хорошо, — сказала Людмила. — Проходите.
— Мама, мама, я хочу на качели! — Миша уже несся через участок. Качели Пётр повесил в прошлом году, специально. Повесил и сказал жене тихо: «Для внуков когда-нибудь, а пока пусть Миша качается». У них внуков не было. Сын жил один.
— Миша, осторожно, там грядки! — крикнула Екатерина вслед мальчику, но без особой убеждённости.
Екатерина была тридцати лет, высокая, похожая на Сергея. Она работала в каком-то рекламном агентстве, жила отдельно, но Мишу по выходным отдавала бабушке с дедушкой. На дачу она ездила потому, что так было принято. На Людмилу почти не обращала внимания. Не грубила, просто не замечала.
— Петечка! — Галина подошла к брату, они обнялись. — Ты похудел? Люда, ты его нормально кормишь?
— Кормлю, — сказала Людмила.
— Да всё нормально, — сказал Пётр и засмеялся немного нервно.
— Галь, мы спальню займём нашу, — сказал Сергей. Не спросил. Сообщил. Он уже нёс сумку к дому.
— Конечно, конечно, — сказал Пётр.
Людмила смотрела, как Сергей идёт к крыльцу. Большой, тяжёлый, шестьдесят четыре года, из которых последние лет двадцать он ничего тяжелее пульта не поднимал. Во всяком случае, на даче у них.
Она пошла на кухню готовить обед.
***
В час дня стол был накрыт. Курица с овощами получилась хорошо. Людмила сделала ещё салат из огурцов и помидоров прямо с грядки, нарезала хлеб, поставила сметану.
— Людочка, огурчики свои? — спросила Галина, накладывая себе салат.
— Свои.
— Вкусные. Хотя в прошлом году, помнишь, у тебя горчили. Это потому что поливать надо вовремя. Я тебе говорила.
— Говорила, — согласилась Людмила.
— Мама, не надо говорить человеку, что он делает не так, — сказала Екатерина, не отрываясь от телефона.
— Я не говорю «не так», я объясняю. Это разные вещи. Катя, убери телефон, ты за столом.
— Мам.
— Убери, я сказала.
Миша сидел рядом с Людмилой и болтал ногами. Он был шумный, но симпатичный мальчик. Широкий лоб, щёки в ямочках. Он уже успел упасть с качелей, не сильно, просто ободрал локоть, и теперь рукав его майки был закатан, и виднелась маленькая розовая ссадина.
— Тётя Люда, а у вас на даче есть червяки? — спросил он.
— Есть. В огороде много.
— А можно я поищу?
— После обеда. Сейчас ешь.
— Миша, что за тема за столом, — поморщился Сергей.
— Дед, ты сам вчера про тараканов рассказывал.
За столом засмеялись. Сергей тоже засмеялся, покачав головой. В такие моменты он казался Людмиле почти нормальным.
После обеда Людмила убирала со стола. Галина помогала ей первые пять минут, потом сказала «подожди, я сейчас» и ушла прилечь. Прилегла она в большой спальне на час с лишним. Екатерина ушла с Мишей к качелям. Сергей с Петром сели под навес.
Людмила мыла посуду.
За окном слышался их разговор. Пётр что-то спрашивал про машину. Сергей отвечал. Потом они заговорили про рыбалку. У Сергея была идея поехать на какое-то озеро. Он говорил громко, уверенно, как человек, которому всегда есть что сказать.
Людмила мыла большую кастрюлю и слушала, как у неё в пояснице тянет.
Это была не острая боль. Просто такая постоянная тяжесть, как будто кто-то положил ей на поясницу мешок с землёй. Три недели в офисе, сидячая работа, потом дорога в машине, потом кухня с утра. Она немного переступила с ноги на ногу, поменяла позу. Немного полегчало.
К пяти часам Галина проснулась и захотела пить чай. Людмила поставила чайник. Потом Галина захотела что-нибудь к чаю. Людмила достала варенье, которое сварила из своей смородины. Галина попробовала и сказала, что «неплохо, но мало сахара». Людмила кивнула.
— Люда, а что у тебя с кустами смородины? Я смотрела, листья какие-то... не такие.
— Всё в порядке с кустами.
— Ну не знаю. Мне кажется, болеют. Ты опрыскивала?
— Опрыскивала.
— Чем?
— Галя, — сказал Пётр из угла, — она сама знает.
Галина посмотрела на брата с удивлением. Потом сделала глоток чая.
— Я просто спрашиваю. Что ты сразу.
Людмила думала про смородину. Смородина была в порядке, она проверяла каждый приезд. У неё был маленький блокнот, куда она записывала что и когда делала с каждым кустом. Удобрение, обрезка, опрыскивание. Это была её смородина, она за ней ухаживала, и она знала про неё всё. Галина приезжала раз в неделю на два дня и смотрела на кусты пять минут между чаем и прогулкой.
— Кусты здоровые, — сказала Людмила ровно. — Просто такой сорт, листья немного волнистые.
— Ну, хорошо, тебе виднее, — сказала Галина тоном, который означал «я не согласна, но промолчу».
***
Вечером жарили шашлык. Пётр честно занимался мясом, как обещал. Людмила сидела в стороне на скамейке и смотрела, как темнеет небо. После шести зной немного спал, потянуло прохладой с дальнего леса. Миша носился вокруг мангала и требовал, чтобы ему дали «попробовать прямо с шампура». Екатерина его уговаривала подождать.
Людмила смотрела на яблоню. В вечернем свете она выглядела особенно хорошо. Тёмная зелень листьев, чёткие контуры кроны. Небольшое дерево, но уже настоящее. Этой осенью, может, будет первый урожай. Несколько яблочек. Медуница.
— Тётя Люда, а почему у вас яблоня такая маленькая? — Миша подбежал и остановился рядом с ней.
— Потому что молодая ещё. Два года всего.
— А когда яблоки будут?
— Может, этой осенью. Может, в следующем году.
— А они вкусные?
— Очень.
— А можно я возьму?
— Когда поспеют, возьмёшь. Сейчас нет ещё.
— Понятно. — Он постоял рядом с ней секунду, потом опять убежал к мангалу.
Людмила смотрела ему вслед. Мальчик был хороший. В том-то и проблема, что мальчик был хороший. Потому что злиться на него было нельзя, а злиться хотелось, потому что он был частью всего этого, и когда он бегал по грядкам, она не могла сказать ему «стой», не чувствуя себя при этом нехорошим человеком.
Шашлык получился отличный. Пётр умел готовить мясо. Сергей похвалил, Галина сказала «у тебя всегда хорошо выходит, Петенька». Людмила ела мало. Аппетита почти не было. Она съела два кусочка, помидор и хлеб и почувствовала себя сытой.
Потом опять была посуда. Потом Миша попросил кисель, и она сварила кисель. Потом Галина попросила добавить сахару в кисель, Людмила добавила. Потом Сергей сказал, что ночью холодает, и попросил одеяло потеплее. Людмила нашла одеяло в кладовке.
В одиннадцать вечера она лежала на раскладушке и слушала, как в большой спальне тихо храпит Сергей.
— Петь, — сказала она в темноту.
— М?
— Ты слышишь?
— Что?
— Ничего. Спи.
Раскладушка скрипела при каждом движении. Людмила лежала неподвижно и смотрела в потолок. За окном кричала ночная птица, один раз, второй, потом замолчала.
Она думала. Думала спокойно, без злобы, просто как бухгалтер думает над колонкой цифр. Вот статья расходов. Еда, которую она покупает и готовит. Время, которое она тратит на кухне. Силы, которых у неё после трёх недель отчётов почти не осталось. Вот статья доходов. Что? Что она получает взамен?
Она лежала и перебирала. Галина её не благодарила. Не потому что злой человек, просто она так устроена, она не замечает. Сергей не благодарил никогда. Екатерина иногда говорила «спасибо» рассеянно, уже уходя. Пётр благодарил, но тихо, и как-то так, что это звучало не как признание, а как извинение.
Доходная часть была пустой.
***
Воскресенье началось с грохота в кухне. Людмила открыла глаза. Семь утра. Пётр ещё спал. Она встала, накинула халат и вышла.
На кухне стоял Миша и смотрел на упавшую с полки кастрюлю. Рядом стояла Екатерина в пижаме.
— Извини, — сказала Екатерина Людмиле. — Он хотел достать, я не успела.
— Ничего страшного. — Людмила подняла кастрюлю. — Иди, Миша, умойся. Я сделаю завтрак.
— Я сама могу, — сказала Екатерина.
— Ты знаешь, где у нас что?
— Ну... нет.
— Иди умойся. Я сделаю.
Она сделала яичницу, нарезала колбасу, поставила чайник. Пока готовила, из спальни вышла Галина, потом Пётр, потом наконец появился Сергей, долго зевая и потягиваясь прямо в коридоре.
— Доброе утро, — сказал Сергей. — Кофе есть?
— Растворимый.
— Нормальный есть?
— Нет.
— А, ну ладно. — Он прошёл в кухню, налил себе воды, выпил прямо из кружки, которая стояла на полке. Из той кружки, которую Людмила вчера три раза мыла.
После завтрака Людмила пошла в огород. Нужно было прополоть грядку с морковью и полить перец. Она взяла тяпку и встала на колени. Земля под руками была сухой и тёплой. Июльская земля, прокалённая за неделю без дождей. Она начала полоть, и это было хорошо, это было то единственное занятие за все эти дни, где она была одна и делала что-то настоящее.
За спиной слышались голоса. Миша кричал что-то Екатерине. Галина разговаривала с Петром про его давление, она всегда беспокоилась про его давление, это был её способ заботы. Сергей что-то громко говорил, она не разбирала слова.
Людмила полола морковь.
Прошло минут двадцать. Потом она услышала чуть ближе. Сергей что-то делал, вот он прошёл мимо неё. В руке у него был секатор. Людмилин секатор, который висел в сарайчике.
Она не придала этому значения. Может, пойдёт обрежет что-нибудь засохшее. Иногда он брал инструменты без спроса, потом клал обратно не на место.
Она продолжила полоть. Ещё минута, две. Потом услышала звук. Резкий, характерный. Щелчок секатора.
Она подняла голову.
Сергей стоял у яблони.
Он уже срезал одну ветку. Молодую, центральную, сантиметров сорок. Держал её в руке и смотрел на неё прищурившись.
— Что ты делаешь? — Людмила сказала это тихо. Сама не поняла сначала, что сказала.
— А, Люда, вот хорошо. — Сергей не почувствовал ничего в её голосе. — Тут вот ветки хорошие, можно на мангал. У нас дрова кончились. Берёза лучше горит, конечно, но тут яблоня, она тоже хорошо.
Людмила встала. Она стояла с тяпкой в руках и смотрела на Сергея. Он уже занёс секатор над следующей веткой.
— Сергей.
— Да?
— Положи секатор.
— Да я только пару веток, не страшно.
— Положи секатор. — У неё в голосе что-то изменилось. Даже Сергей это почувствовал, он обернулся и посмотрел на неё удивлённо. — Это молодая сортовая яблоня. Ей два года. Она только начала расти. Если ты срежешь центральные ветки, ты её искалечишь.
— Люда, да ветка одна, там отрастёт...
— Нет. Не отрастёт. Не у этого сорта. Я знаю этот сорт. Я её выбирала, я её сажала, я за ней два года ухаживала.
Сергей смотрел на неё. Он не понимал, что происходит. Людмила никогда так не разговаривала с ним. Никогда.
— Ладно, ладно, — сказал он с лёгкой обидой. — Я не знал, что такой ценный объект. Дрова где тогда?
Людмила не ответила ему. Она повернулась к дому.
— Пётр! — Она сказала это достаточно громко, чтобы слышали все на участке. — Пётр, выйди, пожалуйста.
Пётр вышел на крыльцо. За ним вышла Галина.
— Что случилось? — спросил Пётр.
— Сергей срезал ветку с яблони. Той, которую я посадила два года назад. Хотел её на мангал.
— Ну, Люда, ну одна ветка, — начала Галина.
— Галина. — Людмила повернулась к ней. — Я работала на этой неделе каждый день до восьми вечера. Квартальный отчёт, налоговая, аудит. Я сюда приезжаю не для того, чтобы обслуживать шестерых человек и смотреть, как разбирают на дрова моё дерево.
— Ты что, кричишь на меня? — Галина изменилась в лице.
— Я прошу вас уехать.
Тишина была такой, что было слышно, как жужжит в воздухе какое-то насекомое.
— Людмила, ты понимаешь, что говоришь? — Голос Галины стал ниже и жёстче.
— Понимаю. Пожалуйста, соберите вещи и уезжайте. У вас есть пятнадцать минут.
— Петя! — Галина посмотрела на брата. — Петя, ты слышишь, что говорит твоя жена?
Пётр стоял на крыльце. Людмила смотрела на него. Она не просила его ни о чём глазами, не умоляла, не посылала ему никакого сигнала. Она просто смотрела.
Пётр слез с крыльца и встал рядом с ней.
— Галь, — сказал он. — Лучше уедьте сейчас.
— Ты... ты что? — Галина смотрела на него. Она, кажется, не верила. — Петя, это я. Я твоя сестра. Ты со мной так?
— Я с тобой нормально. Но Люда права. Она устала. Нельзя так.
— Нельзя так! — Голос Галины поднялся. — А приезжать к родне нельзя? Это нельзя? Мы что, чужие?
— Мама, — тихо сказала Екатерина.
— Помолчи!
— Галь, — сказал Сергей примирительно, — может, правда поедем. Чего скандалить.
— Не поедем! — Галина уже не сдерживалась. — Я приехала к брату на дачу, которую я же помогала выбирать, между прочим, и меня тут... Людмила, ты кто такая? Ты в эту семью пришла, в эту семью! Я тридцать лет была рядом с Петей, я за ним ухаживала, когда вас ещё не было!
— Галина. — Людмила говорила спокойно. Она сама удивлялась, что говорит спокойно. Внутри у неё всё было натянуто как струна, но голос не дрожал. — Я ничего не говорю про вашу семью. Я говорю про эту дачу. Мы с Петром купили её три года назад. Мы своими руками сделали из неё то, что есть. Я здесь работаю. Я здесь хозяйка. И я прошу вас уехать.
Галина смотрела на неё. Потом на Петра. Потом опять на Людмилу.
— Запомни этот день, — сказала она тихо и очень внятно. — Запомни.
— Хорошо, — сказала Людмила.
Собирались они не пятнадцать минут, а больше тридцати. Галина собирала медленно, нарочито. Хлопала дверями. Сергей молчал и смотрел в сторону. Екатерина взяла Мишу за руку и быстро вышла к машине. Миша оглянулся на Людмилу у ворот.
— До свидания, тётя Люда, — сказал он тихо.
— До свидания, Миша, — сказала Людмила.
Машина уехала. Ворота закрылись.
Пётр стоял рядом с Людмилой. Они оба смотрели на ворота ещё несколько секунд.
— Всё, — сказал Пётр.
— Всё.
— Люда, я... я должен был раньше.
— Да, — сказала она. — Должен был.
Она пошла к яблоне. Присела на корточки рядом. Срезанный конец ветки торчал из ствола свежим светлым срезом. Ветка была срезана почти у самого основания, правильно, с точки зрения секатора, неправильно с точки зрения дерева. Людмила потрогала срез пальцем.
— Ничего, — сказала она яблоне. Тихо, так, чтобы Пётр не слышал. — Ничего, справимся.
***
Вечером они ели вдвоём. Людмила разогрела вчерашнюю курицу, нарезала свежих помидоров. Они сидели за столом под навесом. Было тепло, но уже не жарко. Где-то в траве трещали кузнечики.
— Что теперь будет? — спросил Пётр. Он ел без аппетита, передвигал вилкой куски.
— Не знаю.
— Галя позвонит. Она будет звонить.
— Пусть звонит.
— Она обидится надолго. Она умеет обижаться.
— Знаю.
— Люда, я не говорю, что ты неправа. — Пётр поднял на неё глаза. — Я просто говорю, как будет.
— Я знаю, как будет. — Она налила себе чай. — Пётр, я устала бояться того, как будет.
Он кивнул. Долго молчал. Кузнечики трещали, не замолкая ни на секунду.
— Я позвоню ей через неделю, — сказал наконец Пётр. — Когда всё немного остынет.
— Это твоё дело. Это твоя сестра.
— Ты же понимаешь, что она скажет. Что ты виновата.
— Понимаю.
— Тебя это не... не беспокоит?
Людмила подумала. По-настоящему подумала, не как дежурный ответ.
— Беспокоит, — сказала она честно. — Но меньше, чем раньше. Намного меньше.
После ужина она убрала посуду. Потом вышла на участок, уже в сумерках. Прошла к смородине, потрогала ягоды. Ещё несколько дней, и можно будет собирать. Прошла к грядке с перцем. Потом встала у яблони.
В тёмном небе уже появились первые звёзды. Тихо. Никаких голосов, никакого чужого шума. Только кузнечики и где-то далеко лягушки у ближнего пруда.
Она стояла и думала, что вот это, именно это, она и покупала три года назад. Не шесть соток земли. Вот эту тишину. Этот воздух. Это право стоять здесь одной и слышать только то, что хочет слышать.
Телефон завибрировал в кармане.
Она достала его. Семейный чат, который назывался «Наши» и в котором было семь человек. Галина уже написала. Потом ещё раз. Потом Сергей. Потом незнакомый номер, Людмила не сразу поняла чей, потом вспомнила, что это племянница Галины, двоюродная, они никогда особо не общались.
Она читала без спешки. Буква за буквой. Слово за словом.
Галина писала, что Людмила всегда была холодной и эгоистичной. Что она давно это чувствовала, но молчала ради Пети. Что так обращаться с пожилыми людьми нельзя. Что Миша плакал в машине. Сергей написал одно слово, короткое и неприятное. Племянница написала, что «не ожидала такого от взрослой женщины».
Людмила дочитала. Убрала телефон в карман. Постояла ещё немного. Потом достала телефон снова.
Она нашла кнопку «Выйти из группы».
Нажала.
Потом открыла контакт Галины. Потом Сергея. Потом племянницы. Один за другим. Каждый раз нажимала одну кнопку.
Телефон стал тихим.
Она убрала его в карман и посмотрела на яблоню. В темноте дерево было еле видно, просто чёрный силуэт на чуть более светлом небе. Один срез белел на ветке, свежий, ещё не заветревший.
— Всё, — сказала Людмила вслух. Не яблоне. Просто в воздух. Просто чтобы услышать это слово голосом. — Всё.
За спиной скрипнула дверь. Пётр вышел на крыльцо.
— Ты скоро?
— Да. Иду уже.
Она сделала несколько шагов к дому. Потом остановилась.
— Пётр, — сказала она, — у нас в кладовке есть садовый вар? Для среза на яблоне?
— Должен быть. Завтра поищем.
— Хорошо. — Она снова пошла к крыльцу. — Завтра с утра займусь. До жары.
Она поднялась по ступенькам. Пётр подвинулся, пропуская её в дверь. Людмила зашла в дом. В коридоре пахло деревом и немного чем-то съестным от кухни. В большой спальне была их постель. Нормальная кровать с нормальным матрасом.
Она открыла окно. В комнату вошёл ночной воздух с дачи.
В чате на телефоне продолжали приходить сообщения. Она это знала, потому что телефон иногда слабо вибрировал на тумбочке. Она на него не смотрела.
Пётр зашёл в комнату, сел на кровать, снял ботинки.
— Люда, — сказал он. — Сестра написала тебе в личку.
— Знаю.
— Ты не читала?
— Нет.
— Может, стоит...
— Пётр. — Она сказала это мягко, но твёрдо. — Не сейчас. Завтра я займусь яблоней. Сделаю обработку. Потом пойду на смородину, там уже пора собирать. К обеду, если хочешь, сделаю варенье. Вот это я хочу делать завтра.
Он помолчал. Потом лёг рядом с ней.
— Хорошо, — сказал он. — Варенье это хорошо.
За окном было тихо. Кузнечики всё ещё трещали. Лягушки у пруда не замолкали. Ночная птица пролетела над садом и закричала один раз, негромко, удаляясь в темноту.
Людмила лежала и смотрела в потолок. Спина почти не болела. Или она просто не обращала на неё внимания. Она ждала какого-то привычного чувства, тревоги, вины, беспокойства, что будет завтра, что скажет Галина, как всё сложится. Но это чувство всё не приходило.
Было что-то другое. Спокойное и немного непривычное.
Она закрыла глаза.
Где-то через несколько минут телефон завибрировал снова. Людмила не открыла глаза. Пётр рядом тихо засыпал, она слышала, как изменилось его дыхание.
Она лежала в темноте, на своей кровати, в своём доме, на своей земле.
Кузнечики трещали не замолкая.
***
Утром она встала раньше Петра. В половине шестого. Небо за окном было розовым. Воздух холодный, как бывает в июле только ранним утром, когда ночь ещё не совсем ушла.
Людмила заварила чай и вышла на участок.
Она прошла по мокрой от росы траве сначала к грядкам. Огурцы за ночь выросли, казалось, на несколько сантиметров. Два крупных, которые надо было срезать сегодня. Помидоры наливались, ещё зелёные, но уже круглые и тугие. Людмила подвязала один куст, который за ночь наклонился от веса.
Потом подошла к яблоне.
При дневном свете срез был виден хорошо. Живая древесина, ещё влажная внутри. Людмила нашла в сарайчике садовый вар, который они привезли в первый год и почти не открывали. Открутила крышку. Вар был нормальный, не засох. Она аккуратно замазала срез, размазала пальцем по всему краю. Подождала немного, посмотрела. Хорошо.
— Заживёт, — сказала она.
Телефон в кармане молчал. Она не проверяла его с вечера. Знала, что там есть сообщения. Наверное, много. Галина умела говорить слова, которые попадают именно туда, куда целят. Тридцать лет рядом с Петром, она знала, что говорить. Наверное, и про Людмилу она написала что-то такое, что будет больно читать.
Людмила убрала крышку на банку с варом. Вытерла пальцы о тряпку, которую держала в сарайчике для таких дел.
Читать она будет. Просто не сейчас.
Сейчас она пошла к смородине.
Ягоды были крупные, почти чёрные, зрелые. Она сорвала одну и попробовала. Кислая, сладкая, с плотной кожицей. Хорошая смородина, правильная. Людмила нашла в сарайчике пластиковый таз и начала собирать. Пальцы сразу стали красноватыми от сока. Она работала не торопясь, проходя куст за кустом.
За этим занятием она думала про Мишу. Он сказал «до свидания, тётя Люда» у ворот. Тихо. Ребёнок ни в чём не виноват. Это была не его история, он просто жил в ней рядом со взрослыми. Она не знала, когда теперь его увидит. Может, и не скоро.
Это было жалко. По-настоящему жалко, это чувство было настоящим.
Она продолжала собирать смородину.
Когда таз был полон наполовину, из дома вышел Пётр. Увидел её, помахал рукой. Зашёл обратно, через несколько минут вышел с двумя кружками. Подошёл, протянул ей одну.
— Чай.
— Спасибо. — Она взяла кружку, сделала глоток. Крепкий, с чабрецом, как она любит.
Пётр стоял рядом и смотрел, как она собирает ягоды.
— Ты позавтракала?
— Нет ещё.
— Пойдём, я сделаю яичницу.
— Потом. Дай ещё немного. Тут осталось мало.
Он кивнул. Остался стоять. Не уходил, просто стоял рядом и пил чай.
Они помолчали. Хорошее молчание, без напряжения.
— Галя сегодня ночью ещё писала, — сказал Пётр наконец. Не с укором. Просто сообщил.
— Знаю.
— Я ей не ответил. Решил, что не сейчас.
— Хорошо.
— Люда, я не знаю, как это всё будет дальше. Честно говорю. Она может долго не разговаривать. Может, через месяц сама позвонит. Я её не угадаю.
— Я понимаю.
— Ты правда не беспокоишься?
Людмила поставила в таз последнюю горсть ягод. Распрямилась, поморщилась на секунду, спина дала о себе знать. Взяла кружку и сделала долгий глоток чая.
— Беспокоюсь, — сказала она. — Но сегодня я буду варить варенье. Потом полью грядки. Потом, может, поедем в питомник, у меня там заказан один куст для посадки осенью. Вот это у меня есть на сегодня.
Пётр посмотрел на неё. Потом неожиданно, тихо, сказал:
— Спасибо тебе.
— За что?
— За всё это. — Он кивнул в сторону участка. — За три года. За то, что ты здесь сделала.
Людмила посмотрела на него. Потом на участок. Грядки в ровных рядах. Кусты смородины. Цветник у крыльца. Яблоня с замазанным срезом.
— Это не только я, — сказала она. — Ты тоже делал.
— Ну. Всё равно.
Они постояли ещё немного. Солнце уже поднялось выше, и утренняя прохлада начала уходить. Будет ещё один жаркий день.
— Пойдём завтракать, — сказала Людмила.
Они пошли к дому. Людмила несла таз со смородиной. Пётр шёл рядом.
На крыльце она остановилась и оглянулась. Участок выглядел тихим и своим. Яблоня стояла на своём месте.
— Пётр, — сказала Людмила, — а ты купил ту сетку для огурцов? Я просила ещё в прошлый раз.
— Забыл, — сказал Пётр виновато.
— Ну вот, — сказала она. — Тогда в питомнике заедем в хозяйственный.
— Заедем.
Она зашла в дом.