— Миша, твоя сестра Катя считает, что тридцать четыре тысячи рублей — это не деньги, а так, гигиенический помазок купить, — Марина швырнула на кухонный стол обертку от дешёвого плавленого сырка. — Она вторую неделю живёт у нас со Златой, кушает твою любимую докторскую колбасу в два наката и рассуждает о высоком.
Михаил, зажатый между кухонным гарнитуром образца двухтысячного года и холодильником, сиротливо жевал бутерброд. В его глазах читалась вековая тоска кавалериста, у которого отобрали лошадь, но оставили обязанность чистить конюшню.
— Марин, ну у неё сложный период, — тихо пробормотал Миша, стараясь не смотреть на гору немытых тарелок, возвышавшуюся в раковине как монумент казанскому сиротству. — Развод, раздел имущества, нервный срыв. Кате нужно прийти в себя.
— Она приходит в себя исключительно за мой счёт, — отрезала Марина, убирая со стула брошенные кем-то джинсы. — Моя зарплата главного экономиста на хлебокомбинате теперь лёгким движением руки превращается в содержание твоих родственников. Диана и Дана сидят на кефире, потому что Катя считает, что молодой растущий организм Златочки требует исключительно охлаждённой телятины. Девочка, на минуточку, весит сорок килограммов в свои девять лет и способна в один присест уничтожить полуторакилограммовый лоток куриных голеней, пока мои девки на лекциях.
Марине было пятьдесят шесть. Из них тридцать два года она провела в браке с Мишей, мужчиной в целом неплохим, но обладающим фатальным недостатком — абсолютной неспособностью говорить «нет» своей родне. Родня же пользовалась этим с размахом цыганского табора. Катенька, младшая сорокалетняя сестрица Миши, всегда была «девочкой с тонкой душевной организацией», хотя по габаритам и аппетиту вполне могла бы подрабатывать вышибалой в привокзальном буфете. Прибыв из своего райцентра под предлогом «подышать столичным воздухом и переждать бурю», Катя свила уютное гнездо в гостиной на диване, предварительно выставив оттуда законных дочерей Марины.
— Мама, у нас в комнате скоро места не останется, — в кухню заглянула двадцатилетняя Дана, поправляя растрёпанные волосы. — Злата опять залезла в мой шкаф и мерила моё выпускное платье. Она застряла в молнии, и нам с Дианкой пришлось вырезать её оттуда ножницами вместе с куском французского гипюра. Катя сказала, что платье всё равно было немодное.
Миша вжал голову в плечи. Сцена напоминала фильм «Белое солнце пустыни», где Абдулла пытается объяснить таможеннику Верещагину, почему в его доме поселились посторонние женщины.
— Катя отдаст за платье, — пообещал Миша, рассматривая крошки на скатерти.
— Отдаст? — Марина издала короткий, лающий смешок. — Ей бы сначала за колготки отдать. Она вчера взяла мои новые, пятидесятиденники, которые я на юбилей директора берегла. Натянула на свои гренадерские икры, пошла в магазин за семечками, порвала на пятке и выбросила в мусоропровод. Сказала: «Мариночка, они у тебя всё равно дешёвые, синтетические, кожа не дышит». А то, что эти дешёвые колготки стоят как половина моего рабочего дня, Катеньку не волнует.
Ситуация в трёхкомнатной квартире панельной девятиэтажки накалялась быстрее, чем чайник на максимальном огне. К середине мая на улице установилась душная, липкая погода. Центральное отопление уже отключили, но стены дома, прогретые весенним солнцем, источали густой аромат жареной рыбы, которую Катя изволила готовить ежедневно в три часа ночи, мотивируя это тем, что у неё «активизируется биоритм».
Вечером того же дня конфликт перешёл в фазу партизанской войны. Марина вернулась с работы, волоча в руках тяжёлые сумки с продуктами. В сумках уныло побрякивали банки с кабачковой икрой, пачки мивины и пакет дешёвых сосисок «Красная цена». На полноценное мясо денег уже не хватало: Катя накануне попросила у Миши «немножко на карманные расходы», и тот послушно перевёл ей со своей карточки пятнадцать тысяч рублей — аккурат остаток семейного бюджета до конца месяца.
— Ой, Мариночка пришла! — Катя выплыла в коридор, благоухая каким-то приторным земляничным мылом. — А что ты купила? Опять эти сосиски из туалетной бумаги? Златочке такое нельзя, у неё от крахмала пучит животик. Мы с ней привыкли к хорошей ветчине. И вообще, Мишенька обещал, что мы сегодня закажем суши.
Восемнадцатилетняя Диана, сидевшая в прихожей и завязывавшая шнурки на кедах, глухо хмыкнула.
— Тётя Катя, суши сейчас стоят как половина маминого аванса, — заметила младшая дочь. — Нам за общежитие Даны платить надо, у неё сессия на носу.
— Молчала бы, пигалица, — благодушно отозвалась Катя, усаживаясь на обувницу, которая под её весом жалобно треснула. — В твоём возрасте надо о духовном думать, а не деньги в чужих кошельках считать. Миша — мой родной брат. Он обязан мне помочь. Кто, если не он?
Марина молча прошла на кухню, швырнула сумки на пол и уставилась на раковину. Там, на самом верху грязной посудной пирамиды, гордо восседала кастрюля из-под утренней манной каши, которую Катя варила исключительно для себя, но забыла залить водой. Каша намертво присохла к нержавейке, напоминая цементный раствор марки М-400.
— Так, — Марина повернулась к вошедшему мужу. — Миша, сядь.
Михаил послушно опустился на табурет, приняв вид примерного школьника, которого вызвали к директору за курение за гаражами.
— Твоя сестра получает алименты от бывшего мужа, — ровным, леденящим душу голосом начала Марина. — Сорок тысяч рублей. Плюс у неё есть доля в родительской квартире в Сызрани, которую она сдаёт командировочным. Куда идут эти деньги?
— Она их откладывает на чёрный день, — пискнул Миша. — Катя говорит, что у неё сейчас психологическая травма, ей нужна подушка безопасности.
— Подушка безопасности у неё под юбкой шириной с полутораспальный матрас, — отрезала Марина. — А у меня через три дня платёж по кредиту за твой зубовный имплант. Тот самый, который ты благополучно потерял в прошлом месяце, когда пытался открыть зубами бутылку лимонада для Златочки. Чем я должна платить? Своей подушкой безопасности? Так она у меня состоит из двух старых перьевых подушек, которые нам твоя мама на свадьбу подарила.
Из гостиной донёсся оглушительный грохот. Это девятилетняя Злата, решив поиграть в цирк, попыталась запрыгнуть на старинный чехословацкий сервант, где Марина хранила хрустальные фужеры — гордость покойной бабушки.
— Мама! — закричала Дана из комнаты. — Она разбила салатник с алмазной гранью! И на ковёр наступила грязными ногами!
Катя, даже не поднявшись с дивана, крикнула в ответ:
— Ну и ладно! Хрусталь — это пережиток мещанства, радоваться надо, что пространство очистилось! Миша, скажи своим девкам, чтобы они не орали на ребёнка, у Златы и так стресс от смены обстановки!
Михаил открыл было рот, чтобы привычно завести пластинку про «надо потерпеть», но наткнулся на взгляд жены. Марина смотрела на него так, словно прикидывала, сколько кубометров земли потребуется, чтобы скрыть следы преступления. В её голове, воспитанной на советских производственных драмах и фильмах Эльдара Рязанова, внезапно щёлкнул какой-то тумблер. Она вспомнила крылатую фразу из «Девчат»: «Хочу — халву ем, хочу — пряники». И поняла, что последние две недели она ест исключительно валидол, причём за свои же деньги.
— Значит так, — сказала Марина, вытирая руки о кухонное полотенце с изображением символа года — облезлого тигра. — Миша, завтра суббота. У меня законный выходной. Я уезжаю.
— Куда? — испугался муж. — На дачу? Так там ещё трава не кошена, и насос в колодце сломался.
— Нет, Мишенька. Я уезжаю в санаторий «Красная гвоздика» под Звенигородом. На две недели. Профком выделил горящую путёвку со скидкой восемьдесят процентов для ветеранов хлебопекарной промышленности. Я сначала хотела отказаться, думала, как же вы тут без меня. Но теперь вижу — вы прекрасно справитесь. Катя у нас женщина видная, хозяйственная, хрусталь разбивать умеет. Вот пусть она тебя и кормит.
— Марин, а деньги? — занервничал Миша. — Нам же на продукты надо...
— Моя зарплата, Миша, уехала вместе со мной на мою личную дебетовую карту, пин-код от которой я сегодня изменила. Твоя зарплата, как мы помним, ушла на «подушку безопасности» твоей сестры. Так что включайте внутренние резервы. Можете сдать Катины золотые серёжки в ломбард, они всё равно безвкусные, с огромными корундами, как у буфетчицы из пригородного поезда.
В субботу утром Марина, благоухая свежевыглаженным плащом и задорно постукивая каблуками, вышла из подъезда. В её сумке лежал томик детективов и три пачки мятных леденцов. На пороге квартиры остались растерянный Миша, надутая Катя с немытой головой и Злата, которая уже канючила, что хочет чипсы со вкусом крабовых палочек, а денег в доме не было даже на буханку «Дарницкого».
Две недели в санатории пролетели как один миг. Марина пила минеральную воду, ходила на грязевые аппликации и с удовольствием слушала лекции местного баяниста о вреде переедания. Телефон она принципиально включала раз в три дня на пять минут, чтобы убедиться, что квартира не сгорела.
Звонки от мужа напоминали сводки с линии фронта.
День третий: «Мариночка, Катя не умеет чистить картошку, она срезает половину клубня. У нас закончился сахар. Злата плачет».
День седьмой: «Мара, Катя поссорилась с соседкой из-за шума. Соседка вызвала участкового. Участковый сказал, что у Кати нет регистрации. Катя закрылась в ванной и поёт песни Пугачёвой».
День десятый: «Мариша, Дана и Диана ушли жить в общежитие, забрали свои матрасы. Мы с Катей съели всю кабачковую икру. Деньги кончились совсем. Я занял у соседа две тысячи под проценты. Приезжай, пожалуйста».
Марина слушала, улыбалась в зеркало и шла на процедуру «жемчужные ванны». Жизнь казалась удивительно прекрасной, когда ты не отвечаешь за аппетиты чужих сорокалетних детей.
В конце мая Марина вернулась. В квартире стояла звенящая, мёртвая тишина, прерываемая лишь жужжанием одинокой мухи на окне. На кухонном столе лежала записка, написанная размашистым почерком Кати: «Миша, твоя жена — черствая, меркантильная женщина. Мы уезжаем к тёте в Тулу. Там люди добрее и понимают, что такое родственные связи».
Миша сидел на диване в гостиной. За две недели он похудел килограммов на пять, щетина отросла, а на лбу прибавилось морщин. На полу валялись пустые банки из-под шпротного паштета и кожура от семечек.
— Уехали? — спросила Марина, вешая плащ в шкаф.
— Уехали, — тихо ответил Миша, не поднимая глаз. — Катя сказала, что я тряпка, раз не могу построить собственную жену. Злата напоследок утащила твой серебряный напёрсток.
— Ну и пусть подавится, он всё равно был треснутый, — Марина прошла на кухню, открыла холодильник. Там было пусто, как в закромах родины после засухи тридцать второго года. Только на верхней полке одиноко стояла баночка хрена.
— Марин, ты меня прости, — Миша приплёлся за ней, преданно заглядывая в глаза. — Я дурак. Я всё понял. Родственники — это, конечно, святое, но кушать хочется каждый день, а зарплата у нас одна.
Марина вздохнула, достала из сумки пачку привезённых из санатория блинчиков с творогом и поставила чайник. Справедливость восторжествовала, покой вернулся, а долг соседу Миша теперь будет отрабатывать лично — пойдёт мыть подъезды вместо дворника, благо вакансия открылась.
Она села за стол, налила мужу чай и открыла свежую газету. Казалось, семейная буря утихла навсегда, и впереди их ждало спокойное, предсказуемое лето с прополкой кабачков и закаткой огурцов. Михаил преданно жевал блинчик, заглядывая жене в рот, и клялся, что ноги Кати больше не будет на их пороге. Марина уже почти поверила в этот триумф здравого смысла над родственным шантажом, пока её взгляд случайно не упал на экран оставленного Мишей телефона, куда в этот момент пришло новое оповещение со звуком бьющегося стекла.
— Миша, сними очки и посмотри на меня так, словно ты снова свидетель на нашей свадьбе и ещё не знаешь, во что ввязался, — Марина медленно опустила чашку с чаем на клеёнку. — Что это сейчас звякнуло в твоём телефоне? Только не говори, что это реклама бесплатной стоматологии.
Михаил замер с недожёванным блинчиком во рту, напоминая суслика, заметившего в небе коршуна. Рука его инстинктивно дёрнулась к аппарату, но Марина опередила мужа, ловко подцепив гаджет двумя пальцами. На экране светилось свежее сообщение от абонента, лаконично записанного как «Катя Сестра».
«Миша, мы со Златой сошли с поезда в Серпухове. В Тулу не поедем, там у тёти ремонт и пахнет краской. Мы возвращаемся. Будем к ужину. Купи Злате нормальной ветчины, у неё от твоих шпрот изжога. Да, и сними нам такси от вокзала, у меня ноги гудят».
Марина молча положила телефон экраном вниз. В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в холодильнике капает конденсат. Высокие родственные чувства Катеньки, как выяснилось, обладали удивительной плавучестью и не тонули ни при каких обстоятельствах.
— Марин, ну я же не знал… — завел было Миша свою привычную волынку, сползая с табурета. — Они же на вокзале… Женщина и ребёнок… Май на дворе, конечно, но вечерами ещё прохладно.
— Прохладно будет тебе, Мишенька, если ты сейчас же не включишь ту часть головного мозга, которая отвечает за инстинкт самосохранения, — Марина даже не повысила голоса, и именно это напугало Михаила больше всего. — Две недели я созерцала, как твоя сестрица превращает мою жизнь в филиал привокзального буфета. Хватит. Шоу «Уральские пельмени» объявляется закрытым.
Она решительно поднялась, подошла к городскому телефону и набрала номер дочерей.
— Диана, Дана, собирайте вещи в общежитии и дуйте домой. Да, прямо сейчас. Да, матрасы тоже тащите. У нас намечается генеральное сражение за жилплощадь, мне нужны верные штыки и молодой задор.
Через сорок минут девицы уже стояли в прихожей, нагруженные сумками, с боевым блеском в глазах. Конфликт поколений временно затих перед лицом общей угрозы в виде тёти Кати и её прожорливой дочки.
— Значит так, план перехвата «Пересвет», — скомандовала Марина, наводя порядок в гостиной. — Диана, занимаешь диван. Дана, раскладываешь свою раскладушку прямо по центру комнаты. Миша, твоя задача — сидеть на кухне и изображать глубокую нищету. Денег нет, карточки заблокированы за долги, на ужин — кабачковая икра трёхгодичной давности.
Когда в седьмом часу вечера в дверь требовательно забарабанили, Марина лично пошла открывать. На пороге стояла Катя, нагруженная тремя баулами, и Злата, державшая в руке полупустой пакет с чипсами.
— Ой, Мариночка, а ты уже вернулась? — Катя попыталась протиснуться в коридор, но упёрлась в монументальную фигуру хозяйки дома. — А мы вот решили, что родная кровь дороже всяких обид. Миша где? Пусть сумки занесёт, у меня инфаркт миокарда от этих баулов скоро будет.
— Миша на кухне, подсчитывает убытки от твоего предыдущего визита, — любезно улыбнулась Марина, не двигаясь с места. — Заходи, Катя, заходи. Только аккуратнее, у нас тут тесновато.
Катя ввалилась в прихожую, победно оглядываясь, но её энтузиазм угас, едва она заглянула в гостиную. На диване, раскинув ноги в грязных кедах, лежала Диана и громко слушала через колонку какую-то жуткую современную музыку, от которой у Кати сразу задергалось веко. Посреди комнаты на раскладушке сидела Дана и вдохновенно обводила чёрным маркером конспекты по анатомии, разложив вокруг себя учебники с изображениями человеческих черепов.
— Это что ещё за цыганский табор? — возмутилась золовка, вытирая пот со лба. — А где мы со Златочкой спать будем?
— Как где? — удивилась Марина. — На полу, Катенька. Места много, ковёр ты уже всё равно испачкала, так что терять нечего. Девчонки вернулись, им к сессии готовиться надо, у них тут штаб-квартира.
— Миша! — зычно заорала Катя, прорываясь на кухню. — Миша, усмири свою бабу! Она надо мной издевается! Ребёнка на пол класть собирается!
Михаил, чётко следовавший инструкциям жены, сидел перед пустой тарелкой и уныло ковырял вилкой серую массу кабачковой икры.
— Катя, тише ты, — уныло произнёс он, глядя в стену. — Нас из-за твоих криков с соседкой участковый на учёт поставил. И вообще, у меня плохие новости. Хлебокомбинат обанкротился, Марину сократили без выходного пособия. Мою карту заблокировали за тот самый имплант, который я потерял. Нам сосед две тысячи под пятьдесят процентов в день занял, теперь коллекторы под окнами ходят. Выручай, сестренка. Сними со своей «подушки безопасности» тысяч сто, а то нас выселят.
Катя замерла на полувздохе. Её круглое лицо мгновенно растеряло весь победный лоск, став бледным, как казённый творог.
— Как обанкротился? — прошептала она, отступая к дверям кухни. — А сто тысяч откуда у меня? Я мать-одиночка, у меня ребёнок травмированный разводом!
— Ну ты же говорила, что мы одна кровь, — Марина выросла за её спиной, держа в руках эмалированную кастрюлю без ручки. — Вот мы и решили: твои сорок тысяч алиментов и доходы от сызранской квартиры мы пустим на общий котёл. Завтра пойдём в банк, перепишем твои счета на Мишу, чтобы долги перекрыть. Мы же близкие люди, ты сама говорила — кто, если не он?
Девятилетняя Злата, почуяв неладное, дёрнула мать за подол:
— Мама, я кушать хочу. Где ветчина? Тут пахнет старыми тряпками и этой кашей противной.
— Никакой ветчины, деточка, — ласково присела перед ней Марина. — От крахмала пучит животик, помнишь? Переходим на подножный корм. Завтра утром мы с твоей мамой едем на дачу. Будем вручную копать два гектара целины под картошку. Твоя мама у нас женщина крупная, сильная, вместо трактора пойдёт. А ты будешь колорадских жуков в баночку собирать. Без работы никто не останется!
Катя посмотрела на Марину, потом на унылого Мишу, потом на девиц в гостиной, которые уже начали демонстративно делить Катины сумки, прикидывая, что из вещей можно продать на интернет-барахолке в счёт нанесённого ущерба.
— Миша, ты сошёл с ума, — качнула головой Катя, хватая свои баулы обратно. — Ты подкаблучник и нищеброд. Жить в этом сумасшедшем доме я не намерена. Злата, забирай пакет, мы уходим!
— Катенька, постой! А как же такси? А сто тысяч на кредит? — запричитал Миша, едва сдерживая победную улыбку.
— Сами свои кредиты платите! — рявкнула золовка, с треском вываливаясь на лестничную клетку. — Ноги моей здесь больше не будет! Мещане! Цыгане!
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены в прихожей окончательно отвалился кусок старых обоев.
В квартире воцарилась идеальная, благословенная тишина середины мая. Марина прошла на кухню, открыла спрятанный за микроволновкой тайник и достала оттуда палку хорошей сырокопчёной колбасы, предусмотрительно купленной по дороге из санатория.
— Ну что, штурм отбит, — резюмировала она, нарезая прозрачные ломтики. — Миша, держи свой бутерброд. И запомни: следующая твоя родственница, которая решит «подышать столичным воздухом», будет дышать им исключительно через форточку.
Михаил преданно закивал, жуя колбасу и глядя на жену с нескрываемым уважением. Справедливость восторжествовала, законный покой вернулся в панельную девятиэтажку, а Маринина зарплата отныне снова шла исключительно на нужды её собственной, проверенной годами и боями семьи.