— Не поедешь ты никуда, — сказал Михаил и поставил кружку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. — Мама там одна, ей покой нужен. Ты что, не понимаешь?
— Я понимаю, — ответила Елена и вытерла клеёнку краем полотенца, которое висело на ручке холодильника. — Я три года понимаю. Хватит уже.
— Что значит хватит? — он развернулся от окна. — Хватит, это что за слово такое?
— Обычное слово. Михаил, мне пятьдесят три года. Дача моя. Родители мне её оставили, не тебе, не твоей маме. Мне. Я хочу этим летом там жить. С мая по сентябрь. Как раньше.
Он смотрел на неё, и она видела, что он ищет слова. Не те, которые объяснят, а те, которые остановят. Он всегда так делал. Молчит, смотрит, потом находит что-нибудь такое, после чего она сама отступает и чувствует себя виноватой.
— Маме врач запретил волноваться, — сказал он наконец. — У неё давление. Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому я не собираюсь её беспокоить. Она в одной комнате, я в другой. Огород сама полью. Мне ничего от неё не надо.
— Лена.
— Что?
— Не езди. Прошу тебя.
В слове «прошу» что-то было не так. Не просьба, а предупреждение. Она это почувствовала, но не стала думать об этом. Она в последнее время часто не стала думать о некоторых вещах, потому что если начать думать, то потом не остановишься.
— Михаил, я уже решила. Куплю билет на электричку, в пятницу поеду, в воскресенье вернусь. Буду так каждую неделю.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ноги твоей там не будет.
Она подняла глаза. Он стоял посередине кухни, в старых трениках и белой майке, с кружкой в руке, и говорил это совершенно спокойно. Без крика. Что было хуже крика.
— Это моя дача, — сказала она так же спокойно.
— Это наша дача, — поправил он. — Мы женаты тридцать лет.
— Почти тридцать. И дача была моей до свадьбы.
Он поставил кружку, пошёл в спальню, и она слышала, как он там ходит, выдвигает ящики, потом хлопнул дверью шкафа. Она налила себе чаю. Чай был уже холодноватый, но она пила и смотрела в окно на соседний дом, на окна напротив, где горел свет, и думала о том, что в мае в «Берёзке» уже зацветают нарциссы. Она сама их сажала, ещё с мамой, лет двадцать назад. Жёлтые и белые, вдоль забора. Интересно, кто их поливал эти три года. Или они сами как-то.
Михаил вышел из спальни уже в джинсах и куртке, с сумкой через плечо.
— Я к маме, — сказал он.
— Хорошо.
— Не жди.
— Я никогда не жду, — ответила она, но он уже хлопнул входной дверью.
Она посидела ещё немного. Потом вымыла обе кружки, вытерла стол. Достала из холодильника остатки вчерашнего супа, поставила на плиту. Пока суп грелся, разобрала сумку с продуктами, которую привезла с работы. Гречка, подсолнечное масло, банка горошка, два йогурта. Всё разложила по полкам. Это было привычно и успокаивало.
Они с Михаилом жили в двухкомнатной квартире в пятиэтажке. Квартира была ничего, светлая, на третьем этаже. Кухня маленькая, но Елена давно к ней привыкла, знала, где что стоит, могла найти нужную кастрюлю в темноте. Диван в зале просидели уже до пружин, но Михаил не хотел менять. Обои в спальне она клеила ещё в девяносто восьмом, они по углам чуть отошли. Всё старое, всё знакомое, всё немного обветшавшее.
На даче было иначе.
Там был деревянный дом, небольшой, в три комнаты. Крыльцо скрипело на второй ступеньке. В сенях пахло старыми досками и землёй. Мама всегда вешала там пучки сухой мяты, и этот запах никуда не делся, даже когда мамы не стало. Или Елене казалось, что не делся. В огороде были грядки с клубникой, укропом, морковью. Яблоня у левого забора. Две грядки с пионами, которые мама называла «мои красавцы». Малина вдоль правого забора. Всё это Елена знала наизусть, как знают таблицу умножения, автоматически, без усилий.
Три года она не была там.
Три года Михаил каждую пятницу собирал сумку и ехал в «Берёзку», якобы помогать маме. Галина Сергеевна, по его словам, плохо ходила, гипертония замучила, одна не справляется. Елена несколько раз говорила, что поедет помочь, свекровь всё-таки, не чужой человек. Михаил каждый раз придумывал что-то. То мама устала и хочет отдохнуть от гостей. То у неё какое-то обострение, лучше без лишних визитов. То вот на следующей неделе точно, но на следующей неделе опять что-то.
Елена работала бухгалтером в небольшой строительной компании. Работа привычная, без сюрпризов. Квартальные отчёты, зарплатные ведомости, налоги. Коллектив маленький, все давно друг друга знают. В апреле и октябре всегда запарка, в остальное время терпимо. В выходные она ходила на рынок, варила что-нибудь на неделю вперёд, иногда выбиралась к подруге Тамаре, жившей через два квартала.
Но прежде, до этих трёх лет, лето было другим. С мая по сентябрь она жила на даче. Вставала рано, пока прохладно, поливала грядки. Пила чай на крыльце. Читала книги в гамаке под яблоней. По выходным приезжал Михаил, они ходили за грибами, хотя он не очень любил, но ходил за компанию. Жарили что-нибудь на старом мангале, который папа сварил ещё в советское время из какой-то трубы.
Мама умерла восемь лет назад. Папа на три года раньше. Дача осталась Елене.
Теперь она сидела за кухонным столом, ела остывший суп и думала о том, что утром позвонит Галине Сергеевне. Она давно собиралась это сделать, но всё откладывала. Неловко было как-то. Михаил говорил, что мама не любит разговоры по телефону, слышит плохо. Но тут уж придётся.
Галина Сергеевна жила одна. Или нет, Михаил говорил, что там ещё какая-то соседка помогает. Елена никогда особо не сближалась со свекровью. Не враги, но и не подруги. Встречались на праздниках, разговаривали вежливо. Галина Сергеевна была женщиной негромкой, немного замкнутой, сына любила, но без демонстраций.
Елена помыла тарелку, выключила свет на кухне. В спальне легла, не раздеваясь, поверх покрывала. В окно светил фонарь с улицы. Где-то за стеной у соседей работал телевизор.
Она не думала о том, что сказал Михаил. Думала о нарциссах. Выжили ли они без полива. Нарциссы вообще-то стойкие, им много не надо. Главное, чтобы луковицы не вымерзли. Но три зимы прошло, должны были выжить.
Утром она встала в половине седьмого, как обычно. Сварила кашу, выпила кофе. Михаил не вернулся. Она не стала ему звонить. В восемь позвонила свекрови.
Телефон долго не брали. Потом послышался знакомый голос, чуть хрипловатый, как всегда.
— Алло?
— Галина Сергеевна, здравствуйте. Это Лена.
Короткая пауза.
— Лена? Какая Лена?
— Михаила жена.
— А, Лена! Здравствуй, здравствуй. Что случилось?
— Ничего не случилось. Я хотела поговорить по поводу дачи.
— Какой дачи? — голос у свекрови звучал растерянно.
— Нашей. В «Берёзке». Ну, Галина Сергеевна, вы же там живёте, я звоню предупредить, что хочу в мае приехать.
Долгое молчание. Елена подумала, что связь прервалась.
— Алло, вы меня слышите?
— Слышу, слышу. Лена, я не понимаю. Я не была на той даче уже лет пять. Я у Нины живу, у сестры. В Сосновке. Миша же знает, я ему говорила.
Елена держала трубку и смотрела в окно.
— Подождите, — сказала она. — Вы говорите, что не были на даче пять лет?
— Ну да. У меня ноги болят, куда я поеду. Нина меня к себе взяла, тут огород маленький, но мне много не надо. А вы что, разве не сдали дачу-то? Миша говорил, что вы сдали чужим людям, деньги мне передавал.
— Какие деньги? — Елена почти не слышала своего голоса.
— Ну, за аренду. Он говорил, что вы сдали дачу и мне долю отдаёте, что мне тоже положено, раз она всё-таки наша семья. Я не отказывалась, мне пенсии мало. Он каждый месяц присылал, три тысячи. Уже года три.
Елена молчала.
— Лена, ты чего притихла? — в голосе Галины Сергеевны появилась тревога. — Что-то не так?
— Всё нормально, — сказала Елена. — Галина Сергеевна, вы адрес Нины мне можете дать? На всякий случай.
— Могу, конечно. Сосновка, Садовая, четыре. Запишешь?
— Запомню. Спасибо вам.
— Лена, а что с дачей-то? Вы правда сдали? Или...
— Я разберусь. Не беспокойтесь. Как вы себя чувствуете?
— Да ничего, живу помаленьку. Давление вчера поднималось, но Нина дала таблетку. Миша давно не звонил что-то. Ему передай, пусть позвонит.
— Передам. До свидания, Галина Сергеевна.
Она положила телефон на стол.
Три года. Три года он ездил каждую пятницу. Говорил, что к маме. Посылал матери деньги, которые называл арендой. Платил матери за молчание, сам того, может, и не понимая. Или понимая.
Елена встала, поставила чайник. Когда чайник закипел, она заварила чай, но пить не стала. Просто держала кружку в руках, грелась.
На работе в пятницу она отпросилась после обеда. Сказала, что нехорошо себя чувствует, голова болит. Это было почти правдой. Голова и правда была тяжёлая все эти дни. Михаил домой не возвращался. Она не звонила. Он тоже не звонил.
Она собрала небольшую сумку. Джинсы, две футболки, свитер, кроссовки. Взяла резиновые перчатки, тряпки для мытья, бутылку со средством для полов. Взяла старый ключ от дачного замка, который висел на крючке в прихожей. Взяла паспорт. Это она сделала не сразу, постояла, подумала, потом всё-таки взяла.
Электричка отходила в час дня с центрального вокзала. Народу было немного, в основном пенсионеры с тележками, несколько молодых людей с рюкзаками. Елена нашла место у окна, поставила сумку на колени. За окном сначала шли дома, потом пошли гаражи, потом промышленные здания, потом поля.
Она смотрела в окно и думала о том, что нужно будет проверить яблоню. Три года без нормального ухода, это много. Прошлой зимой, говорили, морозы были сильные. Может, ветки подмёрзли. И малина разрослась, наверное, надо будет проредить. Она всегда это делала осенью, но три года никто не делал.
В «Берёзку» электричка приходила в начале третьего. Потом пешком минут пятнадцать по дороге, потом через поле, и вот уже виден знак СНТ. Она много раз ходила этой дорогой, знала каждый поворот.
День был майский, прохладный. Небо затянуто облаками, но дождя не было. Вдоль дороги цвела черёмуха, от неё шёл густой запах. Мама всегда говорила, что черёмуха пахнет хорошо издалека, а вблизи уже слишком. Елена шла и нюхала черёмуху. Наверное, мама была права.
СНТ «Берёзка» начиналось с покосившихся ворот, которые никогда не закрывались. Дальше шла главная улица, потом переулки. Её участок был в третьем переулке, крайний. Шестая линия, участок тридцать два. Она это помнила так же, как помнила свой адрес.
Она шла по главной улице и смотрела на участки. У кого-то уже копали, у кого-то стояли теплицы. Запахи земли и прошлогодней листвы. Дядя Гриша с соседнего участка, которому было уже за семьдесят, стоял у забора и смотрел на неё.
— Лена? Ты что ли?
— Я, дядя Гриша, я.
— Давно тебя не было. Как ты?
— Нормально. А что у нас тут?
— Да ничего. Живём. — Он помолчал. — Ты к себе?
— К себе.
Что-то в том, как он это сказал, что-то в том, как он смотрел. Но она прошла мимо, не стала расспрашивать.
У её участка она остановилась.
Забор был новый. Не тот старый штакетник, который папа ставил в восемьдесят девятом, крашенный голубой краской. Новый, ровный, из коричневых досок, аккуратный. И калитка новая, с замком, которого она никогда не видела.
Она подёргала замок. Закрыто.
Постояла, посмотрела на участок через щели в заборе. Крыша дома, кажется, другая. Или перекрашена. Внутри участка чисто, граблями прибрано. Это она отметила отдельно. Кто-то убирал.
Елена прошла вдоль забора до угла. В правом углу, у малинника, была старая доска, которую всегда можно было отодвинуть, щель получалась как раз на одного человека. Папа её специально так сделал, говорил, на случай если ключ забудешь. Щель была заросла малиной с обеих сторон, она поцарапала руку, пока лезла, но пролезла.
Встала на своём участке.
Земля под ногами была рыхлая, недавно перекопанная. Грядки уже намечены. У крыльца в горшках стояли цветы, пёстрые, незнакомые, явно покупные. Не те, что она сажала.
Крыльцо было покрашено в бежевый цвет. Раньше оно было зелёное.
Она поднялась на крыльцо. На второй ступеньке скрипнуло. Вот это не изменилось.
Дверь в дом была приоткрыта. Из дома слышалось что-то, музыка, тихая. И голоса. Два голоса.
Она толкнула дверь и вошла.
Сени были переделаны. Вместо старой деревянной вешалки стояла новая, металлическая. Пол выложен плиткой, раньше были простые доски. Запах. Не тот запах. Что-то сладкое, духи, что ли. Никакой мяты.
Она прошла в комнату.
Михаил стоял у окна с телефоном. Рядом с ним на диване сидела женщина. Молодая. Светлые волосы, убранные в хвост. Лет тридцать с небольшим. На ней был домашний свитер и джинсы. На подоконнике стоял горшок с каким-то цветком, которого Елена не знала.
Все трое молчали несколько секунд.
Потом Михаил сказал:
— Лена.
И в этом слове было столько всего. Растерянность, и злость, и что-то вроде испуга. Но Елена смотрела не на него. Она смотрела на женщину. Та смотрела на Елену спокойно, только лицо побледнело немного.
— Это кто? — спросила женщина у Михаила тихо.
— Это, — он не договорил.
— Я Елена, — сказала Елена. — Жена Михаила. Хозяйка этого дома.
Женщина медленно встала с дивана.
— Подождите. Он говорил мне, что разведён.
— Нет, — сказала Елена. — Не разведён. Мы с ним женаты почти тридцать лет.
Женщина посмотрела на Михаила.
— Миша, — сказала она. Не спрашивала. Просто сказала это слово.
Михаил молчал. Он всё стоял у окна, с телефоном в руке, и молчал. Елена посмотрела на комнату. Диван другой. Мебель другая. Телевизор, плоский, большой, которого раньше не было. Занавески новые. Всё новое. Чужое.
— Как вас зовут? — спросила Елена женщину.
— Оксана, — ответила та. — Оксана Малышева.
— Оксана, вы не при чём. Я вижу, что вы не знали.
— Нет, — тихо сказала Оксана. — Не знала.
— Верю. — Елена повернулась к мужу. — Михаил. Мне нужно, чтобы вы оба ушли с участка. Сейчас.
— Лена, давай поговорим, — начал он.
— Нет. Не сейчас. Уходите. Оба.
— Это наш дом, — сказал он.
— Это мой дом. — Она говорила ровно, без крика. — Дача принадлежит мне, я её получила от родителей до нашей свадьбы. Если тебе нужно это подтвердить документами, мы подтвердим через суд. Но сейчас ты уйдёшь.
— Ты не имеешь права, — он повысил голос.
— Имею. Я подаю на развод.
Оксана отошла к дверям. Она уже всё понимала, видно было. Держалась спокойно, только руки чуть сжаты. Михаил смотрел на Елену, и она видела, как он пытается найти что-то, что её остановит. Как всегда. Только на этот раз ничего не находил.
— Я дам тебе время собрать вещи, — сказала Елена. — Полчаса.
Она вышла на крыльцо. Постояла там, дышала. Черёмуха отсюда не чувствовалась, но воздух всё равно был другим, не городским. Она слышала, как внутри что-то передвигают, негромкие голоса.
Потом Оксана вышла первой. В куртке, с сумкой. Остановилась рядом с Еленой.
— Простите, — сказала она.
— Вы не виноваты, я же сказала.
— Всё равно. Простите.
— Где вы живёте?
— В городе. Я косметологом работаю. У меня квартира есть, не беспокойтесь.
— Хорошо.
Они помолчали.
— Он говорил, что два года как в разводе, — сказала Оксана. — Что жена уехала. Что вы расстались по-хорошему.
— Понятно.
— Я бы не стала, если бы знала. Вы верите?
Елена посмотрела на неё. Молодое лицо, аккуратный маникюр, ухоженная. Испуганная. Говорила правду, это Елена чувствовала.
— Верю, — сказала она.
Оксана кивнула и пошла к калитке. Она открыла замок изнутри, вышла. Елена не смотрела ей вслед.
Михаил вышел через двадцать минут. С большой сумкой, с пакетами. Прошёл мимо неё, не глядя. Потом остановился.
— Ты не подумала? — спросил он. — Что будет с квартирой?
— Подумала, — сказала она.
— Квартира общая.
— Знаю. Разберёмся.
— Лена, подожди. Давай поговорим нормально. Я объясню.
— Объяснишь через адвоката, — сказала она. — Уходи.
Он стоял ещё секунду. Потом пошёл к калитке. Калитку оставил открытой. Она подождала, пока его шаги на дорожке стихнут, потом вернулась в дом и закрыла калитку изнутри на задвижку.
Вернулась в дом.
Стояла посередине комнаты и смотрела.
Диван этот ей не нравился. Серый, с каким-то орнаментом. Телевизор большой, зачем такой большой. На полке незнакомые книги. Женские журналы, несколько детективов в мягких обложках. На кухне, она зашла и посмотрела, новый холодильник. Небольшой, белый. Раньше был старый, советский ещё, «Полюс», который гудел на всю кухню, но работал. Этот «Полюс» исчез.
На плите стояла чужая сковородка.
Она открыла шкаф. Там были чужие продукты. Крупы в банках, масло, соусы в бутылках. Приправы незнакомые. Кофе в капсулах, значит, где-то есть и машина для капсул. Она не стала искать.
Чужое всё. Везде чужое.
Она нашла в сенях старое ведро, папино ещё. Оно оказалось там, в углу. Налила воды, нашла под раковиной тряпку, добавила средства для полов. И начала мыть.
Сначала кухню. Плиту, столешницу, полки внутри. Потом полы. Она мыла тщательно, с нажимом, меняла воду. В этом была какая-то необходимость, не просто уборка. Она мыла и думала о том, что у неё есть документы на дачу, они лежат в папке в квартире. Свидетельство о наследстве, выданное на её имя, только на её. Это хорошо. С дачей всё будет понятно.
С квартирой сложнее. Квартира куплена в браке. Совместно нажитое имущество. Придётся делить. Елена работала бухгалтером и понимала, как это устроено. Либо продать и поделить деньги, либо кто-то выкупает долю другого. Ей хватит, если продаст свою долю. Хватит снять что-нибудь небольшое, однокомнатную. А летом она будет здесь.
Она дошла до комнаты.
Перед тем как мыть, она собрала всё чужое. Аккуратно, без злобы, просто методично. Книги с полки сложила в пакет. Подушки с дивана, чужие, другой ткани, тоже в пакет. Крем с тумбочки. Зарядное устройство. Пузырёк с духами. Те самые сладкие духи, запах которых она почувствовала в сенях. Понюхала. Хорошие, дорогие. Оксана ничего не взяла из комнаты, значит, торопилась. Или побрезговала возвращаться.
Всё это Елена отнесла на улицу, поставила у калитки. Пусть забирают, если нужно.
Потом вернулась и мыла. Полы. Подоконники. Окна изнутри. Протёрла телевизор, хотя он ей был не нужен. Телевизора она дома почти не смотрела, и здесь смотреть не будет. Протёрла полки. Вытерла всё насухо.
Пока она работала, за окном стемнело. Она зажгла свет. Лампочка в люстре была незнакомой, но светила хорошо. В холодильнике оказались: кефир, почти полный, три яйца, кусок сыра, огурцы. Чужая еда. Она выставила всё это тоже к калитке, в пакете. Огурцы жалко было выкидывать, но она не стала оставлять.
Нашла в ящике стола старую свечу. Мамину, ещё с тех времён, толстая церковная свеча, половина сожжена. Зажгла. Не потому что темно, просто так.
Свеча пахла воском. Этот запах она знала.
В шкафу в спальне, маленькой комнате, где она всегда спала, когда приезжала одна, оказались чужие вещи. Женские платья, два. Мужские рубашки. Она всё это сложила в мусорный мешок и вынесла к воротам. Потом подумала, вернулась, взяла платья обратно. Оставила у калитки отдельно. Платья хорошие. Жалко мусорить.
В шкафу, за чужими вещами, в самом углу, нашёлся старый плед. Её плед. Она его помнила. Клетчатый, бежево-коричневый, мама вязала. Потёрся уже по краям, нитки торчат, но целый. Она достала его, встряхнула, понюхала. Пах чуть затхло, шкафом. Но это был её запах, её вещь.
Она постелила плед на диван, сверху положила свой свитер. Ничего другого у неё не было, из постельного всё чужое. Ничего, одну ночь можно и так.
Потом пошла на кухню, поставила чайник, тот самый, старый «Заря», который она подарила маме лет пятнадцать назад. Чайник тоже выжил, стоял на своём месте. Нашла в ящике пакетик с чаем, своим, который она привезла из дома. В сумке у неё было с собой несколько чайных пакетиков, она не знала, найдётся ли на даче чай. Чайник закипел, она налила, взяла кружку. Кружка оказалась чужая, красивая, с рисунком, но кружка. Чай в ней заваривался так же.
Она вышла на крыльцо.
Было тихо. Соседние участки молчали, только у дяди Гриши горело окно. Ночь была прохладная, пахло землёй и немного влагой, как будто скоро дождь. Она сидела на ступеньке крыльца, пила чай, смотрела в темноту.
Нарциссы она не видела. Темно было. Завтра посмотрит.
В голове у неё не было особенно много мыслей. Была усталость. Была лёгкость какая-то, странная, необъяснимая, учитывая всё, что произошло за этот день. Не радость. Просто облегчение, что всё уже случилось. Три года чего-то ждать, замечать что-то и не замечать, терпеть и успокаивать себя. Это было тяжелее, чем то, что случилось сегодня.
Она подумала о том, что завтра надо будет позвонить Тамаре. Тамара работала юристом, хотя и не семейным, но подскажет, к кому обратиться. И ещё надо будет зайти в садовое товарищество, сказать, что она здесь. Сменить замок на калитке. Купить продукты.
Список дел. Привычно.
Она допила чай.
Зашла в дом, легла на диван под плед. Под потолком слабо светила ночник, который она нашла и включила в розетку в углу. Тоже чужой, но пусть.
Лежала и слушала тишину.
В городе тишины не бывает. Всегда что-то. Машины, соседи, кто-то ходит над головой. Здесь тихо. Только дерево у забора чуть скрипит от ветра. И второй раз скрипнула ступенька, когда она выходила. Всё то же самое.
Утром она проснулась от птиц. Громко пели, прямо за окном. Она лежала и слушала. Потом встала.
Натянула джинсы, свитер. Вышла на крыльцо.
Утро было серое, но без дождя. Трава на участке мокрая от росы. И вот тут она увидела нарциссы.
Они росли вдоль забора, как и должны были. Жёлтые и белые. Часть уже отцвела, часть ещё стояла. Кто-то пропалывал вокруг них. Оксана, наверное. Это было немного странно. Ухаживала за чужими цветами. Может, просто любила цветы, не зная, что они чужие.
Нет, она не знала. Она думала, что она здесь хозяйка.
Елена спустилась с крыльца. Прошла по участку медленно. Яблоня стоит. Жива. Ветки есть, молодые побеги есть. Малина разрослась, как она и думала, но живая. Пионы мамины там, в углу. Тоже есть. Листья уже показались, бутонов пока нет, рано.
Грядки перекопаны. Кто-то готовил к посадке.
Она остановилась около грядок и подумала о том, что надо будет купить рассаду. Помидоры уже поздно, конечно, в мае в открытый грунт рановато, но в теплицу можно. Хотя теплицы нет. Или поставить? Папа делал маленькую теплицу из плёнки, простую. Можно попробовать.
Огурцы. Укроп. Редиска, редиска быстрая, можно и сейчас посеять.
Она вернулась в дом, поставила чайник. Пока он грелся, позвонила Тамаре.
— Том, привет. Ты сейчас можешь говорить?
— Могу, я дома. Что случилось? Ты где?
— На даче.
— На даче? Давно же ты там не была. Как там?
— Том, я развожусь с Михаилом.
Пауза.
— Что?
— Развожусь. Подам заявление в понедельник. Мне нужен юрист. Ты можешь посоветовать кого-нибудь нормального? По семейным делам?
— Лена, подожди. Расскажи мне что случилось.
— Расскажу. Долго. Он три года привозил на мою дачу женщину. Говорил, что едет к матери. Мать всё это время жила у сестры в Сосновке. Он ей деньги присылал, называл их арендными. Я сегодня приехала и застала их здесь.
— Боже, — сказала Тамара. — Лена.
— Не жалей меня. Мне не нужно, чтобы жалели. Мне нужен юрист.
— Да, да. Есть у меня один, хороший. Он занимается разводами и имуществом. Запиши телефон.
— Диктуй, запомню.
Тамара продиктовала номер.
— Лена, ты как вообще? Ты одна там?
— Одна. Нормально мне.
— Хочешь, я приеду?
— Нет. Спасибо. Мне лучше одной. Правда.
— Ты точно?
— Точно. Позвоню тебе завтра.
— Ладно. Ты только звони, хорошо? Если что.
— Позвоню.
Она убрала телефон. Чайник закипел. Она заварила чай, поджарила яйца. У неё с собой в сумке было два яйца, хлеб и масло. Больше ничего. Надо съездить в магазин. Здесь, в двух километрах от СНТ, был небольшой посёлок с магазином. Туда можно на велосипеде. Велосипед у неё был свой, стоял в сарае. Сарай она ещё не проверяла.
Поела. Помыла сковородку, тарелку. Пошла в сарай.
Сарай не трогали. Там было всё как было. Папины инструменты на стене, грабли, лопата, тяпка. Банки пустые, штук двадцать, она сама собирала годами. Велосипед в углу, старый, женский, синий. Она накачала шины насосом, который тоже висел на стене, проверила руль. Нормально.
Поехала в магазин.
Дорога была знакомая. Через поле, потом по грунтовке. Ветер в лицо, прохладный. Она ехала и думала, что давно не ездила на велосипеде. В городе она не ездила, некуда особо. А здесь каждое лето ездила.
В магазине она купила хлеб, молоко, яйца, гречку, картошку, лук, морковь. Банку тушёнки. Пакет макарон. Кофе растворимый. Печенье. Это на несколько дней.
Когда везла всё это на велосипеде, в двух сумках, перекинутых через руль, подумала, что надо будет позвонить на работу в понедельник. Взять ещё несколько дней. Скажет, что заболела. Потом разберётся.
Дома разложила продукты, поставила картошку вариться. Пока варилась, она прошлась по участку с тяпкой, пошевелила землю на грядках. Земля была хорошая, рыхлая. Кто-то всё-таки вкладывал в неё.
Михаил, наверное. Или Оксана. Непонятно.
Она вспомнила разговор с Галиной Сергеевной. Три тысячи в месяц, три года. Это получается больше ста тысяч. Откуда он брал? Он работал инженером, зарплата средняя. Она всегда думала, что они живут приблизительно на одинаковые деньги, в смысле понимали, кто сколько зарабатывает. Значит, нет.
Машину он продал полтора года назад. Объяснил, что нужны деньги на операцию матери, на что-то с сердцем. Она не спрашивала подробностей, было жалко свекровь. Машина была старая, но её всё равно жалко. Значит, деньги от машины пошли на ремонт здесь.
Посмотреть, сколько стоит ремонт, она не стала. Это уже не важно. Важно другое.
Важно было то, что квартира в городе куплена вместе, в браке, и делиться будет пополам. Или по договорённости. Юрист скажет точнее.
Она варила картошку и думала о деньгах спокойно, как о рабочей задаче. Вот исходные данные. Вот результат, который нужно получить. Что для этого надо сделать. Это она умела. Тридцать лет бухгалтером, задачи всегда решаются, если разложить по шагам.
Пообедала.
После обеда взяла грабли и начала убирать прошлогодние листья, которые накопились у забора. Их было много, за три года. Работала молча, методично. Листья складывала в кучу в углу участка, потом можно будет перегнои сделать. Папа всегда делал компостную яму.
Дядя Гриша появился у забора.
— Лена, ты тут жить теперь будешь?
— Буду, дядя Гриша. Это же мой участок.
— Знаю, что твой. — Он помолчал. — Я тут видел, Миша приезжал. Часто. С женщиной.
— Знаю.
— Ты знала?
— Теперь знаю.
— А. — Он потёр затылок. — Ну и правильно, что приехала. Твоё же место. Отец твой тут сколько всего сделал. Помню, как он забор ставил. Я ещё помогал.
— Помню, дядя Гриша. Я тогда маленькая была, но помню.
— Да, маленькая. Лет десять тебе было, наверное. Отец стакан вина налил, говорит, за новоселье надо. — Он засмеялся тихо. — Хороший мужик был.
— Хороший, — согласилась она.
— Ты если что, обращайся. Я тут весь сезон. Инструмент если нужен, спроси.
— Спасибо.
Он ушёл. Она продолжала грести листья.
Работала до вечера. Убрала листья, прополола вдоль забора. Нашла в сарае старые семена, проверила пакетики. Часть просроченная, но редис и укроп, может, взойдут. Укроп всегда всходит. Посеяла укроп на одной грядке, редис на другой. Полила из лейки.
Руки пахли землёй.
Она понюхала ладони и подумала, что давно этого не чувствовала. Запах земли после посева. Это хороший запах.
Зашла в дом, вымыла руки. Поставила чайник. Пока он кипел, написала сообщение Михаилу. Коротко: «Адвокат подготовит документы. Мой юрист свяжется с тобой». Отправила. Ответа ждать не стала.
Потом подумала и написала Галине Сергеевне. Тоже коротко: «Галина Сергеевна, мы с Михаилом разводимся. Это не из-за вас. Вы ни в чём не виноваты. Если нужна помощь, звоните мне».
Это тоже отправила.
Ответа от свекрови не было долго. Потом пришло: «Поняла. Спасибо». И больше ничего. Что она поняла, что думает, как относится к этому всему, как теперь будет общаться с сыном, как будет жить, если сын помогал деньгами. Всё это осталось за тем коротким «поняла».
Елена не стала переспрашивать.
Она выпила чай. Достала из сумки книжку, которую взяла с собой, старый детектив, читанный уже два раза, но для дачи в самый раз. Читала час, потом отложила. Не читалось особо.
Вышла на крыльцо.
Вечерело. Небо на западе стало розовым, потом оранжевым. За полем черёмуха стояла как облако, белая. Было тихо. Дяди Гришино окно погасло, значит, лёг спать. Старики рано ложатся.
Она сидела на ступеньке. Ступенька была старая, деревянная. Вторая скрипит, первая нет. Она сидела на первой.
На руках были заусенцы от работы с граблями, один сорванный ноготь. Надо замотать пластырем. Ладони чуть красные, непривычные к такой работе, три года без огорода всё-таки.
Она посмотрела на руки и подумала о маме. Мама всегда работала на огороде без перчаток, говорила, что в перчатках не чувствуешь землю. И ладони у неё были такие же. Рабочие, с трещинами, с тёмными полосками от земли под ногтями.
Елена в городе всегда держала руки аккуратно. Работа бухгалтера, постоянно бумаги, нужно выглядеть прилично. Крем, пилочка, всё как положено. А здесь это не важно.
Стрекотали первые ночные насекомые. Где-то в соседнем переулке брехала собака. Потом замолчала.
Она думала о том, что осенью, наверное, придётся делать заготовки одной. Раньше она варила варенье, солила огурцы, делала компот из яблок. Огромные банки стояли в кладовке в квартире. Михаил варенье ел, особенно яблочное. Теперь пусть сам варит, если хочет.
Ей будет одной много. Но для себя немного сделает. Малина в этом году должна хорошо уродить, малины много стало. Малиновое варенье можно с чаем зимой. И огурцы пусть будут. Солёные огурцы хорошо к картошке.
Надо будет купить новые банки. Старые стоят в сарае, но проверить надо, может, что потрескалось.
Она думала об этом, и это было хорошо, думать о банках и варенье. Это была настоящая жизнь, понятная. Не то, что было эти три года. Три года она думала о том, что Михаил скоро вернётся, что надо успеть поужинать, что надо не забыть спросить про маму, что надо не раздражать его лишними словами. Это не была её жизнь. Это было что-то чужое.
Развод будет некрасивым. Она знала это. Квартиру придётся делить, и Михаил не согласится просто так. Он будет тянуть, придумывать что-то. Он умеет тянуть и придумывать. Три года тянул и придумывал.
Но документы на дачу у неё. Дача вне раздела.
Она сидела и смотрела на свой участок в сумерках. Нарциссы уже не видны были, темно, но она знала, где они. Вдоль забора, как всегда.
Малина вдоль правого забора. Яблоня у левого. Пионы в углу.
Всё на месте.
Она опустила голову и посмотрела на ладони. Потом сжала их, разжала. Руки пахли землёй и немного чайным листом от кружки. Небо потемнело до синего, первые звёзды проступили над деревьями.
Нужно было зайти в дом, лечь спать. Завтра много дел. Позвонить юристу, позвонить на работу, съездить в магазин, посмотреть яблоню внимательнее. Может, позвонить Тамаре, рассказать немного больше. И подумать насчёт рассады. Помидоры в мае можно купить уже готовой рассадой, в садовом центре.
Она сидела и не вставала.
Было тихо. Было прохладно. Небо становилось всё темнее.
Она посмотрела на звезду над деревьями и подумала, что папа любил смотреть на звёзды отсюда, с крыльца. Говорил, что в городе звёзд не видно, а здесь можно.
Здесь можно.
Она выдохнула медленно. Потёрла ладони друг о друга. Подняла взгляд на тёмный двор.
— Ну вот, — сказала она тихо, вслух, просто так.
Никто не ответил.