— Нина Павловна, вы бы хоть позвонили сначала, — сказала Татьяна Ивановна, не отрываясь от вязания. Спицы мелькали привычно, почти сами по себе, но петля всё равно соскочила, когда в дверь позвонили.
— Да брось ты, Таня, я на минуту. — Соседка протиснулась в прихожую, не дожидаясь приглашения, поставила на комод блюдце с пирожками. — Напекла вот. С капустой, ты любишь.
— Люблю. Спасибо.
— Ты сегодня в магазин ходила?
— Ходила. С утра, пока народу мало.
Нина Павловна прошла на кухню, огляделась, как всегда оглядывалась, будто проверяла, всё ли на месте. Клеёнка в ромашку на столе, чайник на плите, таблетки в блюдечке у окна. Три штуки, утром принятые, четвёртая на вечер. Давление последние недели скакало, доктор велел не пропускать.
— Чай будешь? — спросила Татьяна Ивановна уже из коридора.
— Налей, раз предлагаешь.
Они сели друг напротив друга. За окном октябрь переходил в ноябрь, деревья стояли голые, и фонарь во дворе качался от ветра. Квартира на пятом этаже панельной пятиэтажки на окраине города была тихой, почти звонкой тишиной, и только часы с кукушкой над холодильником отщёлкивали свои полчаса.
— Артём звонил? — спросила Нина Павловна, обхватив чашку обеими руками.
— В пятницу был. Посидели, поговорили.
— А невестка?
Татьяна Ивановна поставила чашку на блюдце ровнее, чем нужно.
— Нет.
— Полгода уже, Таня.
— Я умею считать.
Нина Павловна вздохнула. Она была женщиной практичной, вдовой уже семь лет, и смотрела на жизнь без лишних иллюзий. Дети у неё жили в другом городе, внуки приезжали раз в год, и она давно решила, что главное в её возрасте, это здоровье и собственный покой. Татьяну Ивановну она жалела, но жалость её была немного нетерпеливой.
— Ты сама-то не звонила ей?
— Зачем?
— Ну как зачем. Мириться.
— Я ничего плохого не сделала, Нина Павловна. Я намазала мальчику грудку мазью, которой сто лет. Меня мама этой мазью лечила, я Артёма лечила. Роман покашлял два дня и забыл.
— Ну так она по-другому думает.
— Она думает, что я враг её ребёнку. — Татьяна Ивановна сказала это спокойно, без дрожи в голосе, только чашку взяла в руки и снова поставила. — Она кричала так, что соседи слышали. Что я знахарка, что я лезу не в своё дело, что она сама решает, чем лечить сына. Артём стоял и молчал. Просто стоял.
— Артём не умеет спорить с ней. Ты же знаешь.
— Знаю. Потому и не обижаюсь на него особо.
Нина Павловна доела пирожок, промокнула губы салфеткой.
— Таня, ты живёшь как монашка. Выйди хоть куда-нибудь. В кино, в библиотеку, на рынок сходи просто так, не за продуктами, а поглядеть.
— Чего я там не видела.
— Людей. Жизни.
Татьяна Ивановна посмотрела в окно. За стеклом мигал фонарь.
— Я скучаю по Роме, — сказала она негромко. Не Нине Павловне, скорее себе. — Вот и всё.
Соседка не нашла что ответить. Посидела ещё немного, ушла, пообещав зайти в четверг. Часы над холодильником прокуковали восемь.
Татьяна Ивановна вымыла чашки, вытерла клеёнку в ромашку, хотя та и без того была чистой. Прошла в комнату, взяла вязание. По телевизору шло что-то неинтересное, она убавила звук почти до нуля. На ковре над диваном висела старая фотография: она, молодая ещё, лет сорока, рядом Артём, первоклассник, и муж Виктор. Виктора не стало восемь лет назад. Артём вырос, женился. А она осталась.
Полгода назад всё было по-другому. Не то чтобы она часто бывала у сына, Софья этого не любила. Но внука видела раз в неделю, иногда чаще. Роман был смешным, круглощёким, говорил немного смешно, путал «р» и «л», называл бабушку «бабуля» и просил рассказывать сказки про волка. Она рассказывала. Она придумывала волку имена, историю, характер, волк у неё получался добрым, немного нескладным, и Роман всегда смеялся.
Той осенью, год назад, внук заболел. Ничего серьёзного, обычная простуда, кашель, насморк. Артём был на работе, Софья попросила Татьяну Ивановну посидеть с мальчиком. Сама побежала в аптеку, сказала, что вернётся через час. Роман кашлял, просился на руки, плакал. Татьяна Ивановна нашла в своей сумке мазь, которую всегда возила с собой в холодное время года. Домашняя, с ментолом и травами, по рецепту ещё покойной тётки. Намазала мальчику грудку, завернула в тёплое, он успокоился и заснул.
Когда Софья вернулась, почуяла запах. Разбудила Романа, проверила кожу, стала звонить врачу. Врач сказал, что ничего страшного, но мазь с ментолом для детей до пяти лет нежелательна. Вот тут Софья и сорвалась.
Татьяна Ивановна потом думала: может быть, Софья просто испугалась. Может, страх за ребёнка вышел криком, и она сама не ожидала такого от себя. Но слова были сказаны. «Вы не имеете права», «я вам не доверяю», «без моего разрешения вы к Роме близко не подойдёте». Артём стоял у стены и смотрел в пол.
Татьяна Ивановна ушла. Не хлопнула дверью. Просто оделась, взяла сумку и вышла.
С тех пор прошло шесть месяцев.
Артём приезжал тайком, раз в две недели. Привозил что-нибудь, иногда продукты, иногда просто так. Сидел, пил чай, рассказывал про работу. Про Романа рассказывал, что растёт, что уже почти не кашляет, что выучил песенку про паровоз. Про Софью говорил мало. Татьяна Ивановна не спрашивала. Когда сын уходил, она стояла у окна и смотрела, как он идёт к машине.
Ноябрь начался дождями. Серый, тяжёлый, с запахом мокрого асфальта и прелых листьев. Татьяна Ивановна по утрам пила таблетки, выходила в магазин «Наш» через два дома, брала хлеб, молоко, иногда что-нибудь к чаю. Продавщица Люда знала её по имени-отчеству, спрашивала про здоровье. Потом была дорога обратно, подъём на пятый этаж, немного отдышаться у двери. Потом завтрак, вязание, обед, снова вязание. Кукушка куковала каждые полчаса. За окном качались голые ветки.
Нина Павловна заходила в четверг, как обещала. Принесла журнал с кроссвордами.
— Вот, займись. Говорят, от склероза помогает.
— Я вроде пока в здравом уме, — ответила Татьяна Ивановна, но журнал взяла.
— Я тут подумала, — сказала соседка, устраиваясь на кухонном стуле, — может, тебе в кружок какой записаться? Я слышала, в клубе для пожилых по вторникам собираются. Поют, лепят из глины.
— Нина Павловна, я не пожилая.
— Тебе шестьдесят восемь.
— И что? Я ещё соображаю и хожу без палки.
Соседка засмеялась, беззлобно.
— Ну ладно, ладно. Просто чтоб не одной.
Одной было тяжело. Татьяна Ивановна не говорила об этом вслух, Нина Павловна и без слов понимала, но помочь толком не могла. Чужое одиночество, как чужая боль, можно пожалеть, но не забрать.
По ночам Татьяна Ивановна иногда доставала телефон, кнопочный, старый, подаренный Артёмом три года назад, смотрела на номер сына. Думала набрать и попросить хотя бы фотографию Ромки прислать. Не набирала. Потом засыпала с телефоном в руке.
Как-то в октябре, когда ещё не было совсем холодно, она встретила Артёма у подъезда. Он пришёл без предупреждения, что бывало редко. Выглядел устало, глаза красноватые.
— Мам, можно зайти?
— Ты спрашиваешь?
Поднялись, сели на кухне. Артём долго молчал, смотрел на клеёнку в ромашку, провёл по ней пальцем.
— Мам, может, ты сама ей позвонишь?
— Что скажу?
— Ну, что соскучилась. По Ромке.
— Артём, я соскучилась. Это правда. Но звонить и просить прощения за то, чего не делала, не буду.
Он кивнул. Потёр лоб.
— Она не злая, мам. Она просто очень боится за него.
— Я понимаю. Но кричать не надо было так.
— Да. Не надо.
Они помолчали.
— Как он там? — спросила Татьяна Ивановна.
— Нормально. Растёт. Вчера говорит мне: «Папа, а где бабуля?» Я говорю, в гости приедем скоро. А он: «Когда?»
Татьяна Ивановна отвернулась к окну.
— Скоро, — сказала она.
— Мам.
— Всё нормально, Артём. Ешь пирожок.
Сын уехал через час. Она долго смотрела в окно после того, как его машина скрылась за поворотом. Часы прокуковали пять. Она пошла варить гречку.
Так и жила. День за днём. Таблетки. Магазин «Наш». Вязание. Кукушка. Нина Павловна по четвергам.
Иногда ей казалось, что она привыкнет. Что ссора с невесткой, отношения свекрови и невестки, которые не заладились с самого начала, это просто её жизнь теперь, и надо как-то с этим жить. Другие живут. Другие пожилые мамы и их сыновья тоже проходят через это, когда невестка не принимает свекровь, когда в семье ссора, когда обида копится годами. Она не одна такая.
Но Роман ей снился. Смешной, с вихром на затылке, с ладошками в кармане. Во сне он звал её: «Бабуля, иди сюда, посмотри». И она шла. А просыпалась одна в тёмной комнате, и кукушка куковала в темноте.
В тот вечер, первого ноября, лил дождь. Настоящий, сильный, с ветром. Татьяна Ивановна сидела у торшера с вязанием. Она вязала носки, голубые, для Романа, хотя не была уверена, что отдаст их скоро. Клубок лежал рядом на диване. По телевизору шли новости, она их не слушала.
Телефон задрожал на столике.
Она не сразу взяла. Решила: Нина Павловна, завтра перезвоню. Потом всё же взяла. Номер незнакомый.
— Алло?
— Бабуля.
Она не сразу поняла. Голос тонкий, прерывистый.
— Роман?
— Бабуля, мама упала.
Сердце у неё сжалось, но руки остались ровными. Она много лет проработала бухгалтером, умела держать себя в руках, когда надо.
— Рома, солнышко, ты где?
— Дома. Мама лежит на полу. Держится за животик. Не встаёт.
— Папа где?
— Папа на работе. В ночь. — Мальчик всхлипнул. — Бабуля, мне страшно.
— Я слышу тебя. Всё хорошо. Ты молодец, что позвонил. — Татьяна Ивановна уже поднялась с дивана, пошла в прихожую. — Мама что-нибудь говорит?
— Говорит: «Скорую». Но потом не говорит больше ничего.
— Хорошо. Я сейчас вызову скорую. Ты слышишь меня? Ты умный мальчик, Рома. Иди к маме, держи её за руку, скажи ей, что скорая едет. Ты можешь?
Долгая пауза. Потом:
— Могу.
— Хорошо. Я сейчас позвоню, и потом снова позвоню тебе. Ты не клади трубку, ладно?
— Ладно.
Она взяла телефон в другую руку, вспомнила, что кнопочный не умеет в два звонка одновременно. Велела Роману подождать, продиктовала номер скорой, попросила повторить. Он повторил, путая цифры. Она поправила спокойно, ещё раз.
— Позвони сам, скажи адрес. Адрес знаешь?
— Улица Береговая, дом восемь.
— Квартира?
— Сорок четыре.
— Умница. Позвони прямо сейчас. Потом снова набери меня.
Положила трубку. Пять секунд постояла в прихожей, руки всё же чуть дрожали. Надела пальто, которое висело на крючке, ноги сунула в ботинки, которые обычно надевала на прогулки. Сумку с документами, деньгами, кнопочным телефоном взяла с полки. Сама набрала скорую, сообщила адрес, назвала симптомы. Диспетчер спросила: сама пострадавшая звонит? Нет, сказала Татьяна Ивановна, я бабушка ребёнка, там трёхлетний мальчик один с больной мамой. После этого диспетчер говорила уже быстрее.
Телефон завибрировал снова. Роман.
— Бабуля, я позвонил. Тётя сказала, едут.
— Правильно. Молодец. Мама как?
— Лежит. Говорит «ничего».
— Она тебя слышит?
— Да.
— Скажи ей, что скорая едет и я тоже еду. Слышишь? Я тоже еду.
— Скажу.
Она вышла на лестничную клетку, не заперев дверь на второй замок, только захлопнула. Потом вернулась, заперла. Лестница была тёмная, лампочка на четвёртом снова перегорела. Спускалась медленно, держась за перила, колено в сырую погоду давало о себе знать. На улице сразу хлестнул ветер, пальто она застегнула только на две пуговицы, а надо было на все. Дождь был настоящий, ливень, с тротуара уже текло.
Такси она вызывала редко. Привыкла к автобусам, иногда к маршрутке. Но сейчас ждать было нельзя. Вышла на дорогу, подняла руку. Одна машина проехала мимо. Вторая притормозила.
— Улица Береговая, дом восемь, — сказала она, садясь.
Водитель, молодой мужчина в мятой куртке, хмуро кивнул. В машине было влажно и пахло чужим табаком.
— Быстро надо, — добавила она.
— Пробки.
— Знаю. Всё равно быстро, пожалуйста.
Он поехал. Она смотрела в окно, как размывает огни витрин. Ноги в мокрых ботинках уже чувствовали холод. Телефон она держала в руке. Снова позвонила Роману.
— Рома, ты со мной?
— Да. Мама говорит «воды».
— Дай ей воды. Ты можешь налить?
— Могу.
— Иди, налей. Я подожду.
Шуршание, звук воды, детские шаги по полу.
— Дал.
— Хорошо. Скоро приедут, Рома. Совсем скоро.
— Ты тоже скоро?
— Я уже еду. В машине.
Небольшая пауза.
— Бабуля, а ты не уедешь обратно?
Она закрыла на секунду глаза.
— Нет, солнышко. Не уеду.
Береговая, дом восемь. Пятиэтажка, чуть новее её собственной. Она рассчиталась с водителем, он даже не кивнул, уехал. Дождь хлестал в лицо. Она пробежала, насколько получилось, до подъезда. На домофоне нажала сорок четыре. Роман открыл сразу.
Четвёртый этаж. Лифт. Двери открылись, и мальчик стоял на пороге квартиры в пижаме с медведями, босой, глаза мокрые.
— Бабуля!
Она присела перед ним, обняла. Он вцепился ей в шею. Она почувствовала, как он весь трясётся.
— Всё, Рома. Всё, я приехала. Где мама?
— На кухне. Она сама пошла на кухню, но медленно.
Татьяна Ивановна прошла в квартиру. Квартира была незнакомая, но понятная: коридор с вешалкой, детские рисунки на холодильнике, запах готовой еды, которая остывала на плите. Софья сидела на полу у кухонного стола, прислонившись к тумбе, руки на животе. Лицо серое, губы сжаты.
— Татьяна Ивановна, — сказала она. Голос слабый, но ровный.
— Не говори пока. — Татьяна Ивановна опустилась рядом на колено, потом поняла, что не встанет, и села на корточки, держась за стол. — Давно болит?
— С обеда. Думала, пройдёт.
— Где болит, покажи.
Софья тронула правый бок.
— Значит, в больницу. Собрать что-нибудь надо.
— Там, в шкафу, сумка.
— Сиди. Рома, — позвала Татьяна Ивановна, мальчик стоял в дверях. — Иди сюда, встань рядом с мамой, держи её за руку. Она не боится, просто ей больно.
Роман подошёл, взял мать за руку обеими ладошками. Софья посмотрела на него, что-то сказала тихо. Татьяна Ивановна пошла в комнату, нашла сумку, положила то, что обычно берут в больницу: документы со стола, телефонную зарядку, тапочки, ночную рубашку из ящика. Из ванной мыльное и зубную щётку. Потом вернулась к Роману.
— Где его тёплые вещи?
— В комоде в детской, — сказала Софья. Она уже выглядела немного лучше от того, что кто-то взял всё в свои руки. — Голубой комод.
Роман к тому времени, видимо, немного успокоился. Пока Татьяна Ивановна одевала его, он сосредоточенно сопел.
— Бабуля, а я поеду?
— Со мной поедешь, да. Маму проводим, а потом к бабушке.
— К тебе?
— Ко мне.
Скорая позвонила снизу через десять минут. Татьяна Ивановна поговорила с медиками, объяснила симптомы. Санитары подняли Софью, посадили на стул. Она шла сама, только медленно. Роман шёл рядом с Татьяной Ивановной, держал её за руку. В лифте молчали.
На улице Татьяна Ивановна надела на мальчика капюшон, сама осталась мокрой. Посадила Романа в скорую. Медик в синем спросил:
— Вы едете?
— Еду. Это мой внук.
Она залезла следом. Машина тронулась. Роман сидел между ней и носилками, где лежала мать, смотрел серьёзно, не плакал. Изредка трогал мамину руку. Татьяна Ивановна смотрела на невестку. Та лежала с закрытыми глазами, но перед самой больницей вдруг открыла их и нашла взглядом Татьяну Ивановну.
— Простите меня, пожалуйста, — произнесла Софья тихо, почти шёпотом. Без предисловий, без объяснений. Просто три слова.
Татьяна Ивановна не успела ничего сказать. Машина остановилась, двери открылись, всё завертелось снова.
Дежурный хирург осмотрел Софью быстро, сказал: аппендицит, нужна операция, скорее всего несложная, стандартная. Татьяна Ивановна заполнила бумаги, показала Романа нянечке, та дала мальчику картонный стаканчик с компотом. Роман пил компот и смотрел в коридор.
Пока Софью увезли на каталке, Татьяна Ивановна позвонила Артёму. Долго не отвечал. Потом взял.
— Мам?
— Артём, не пугайся. Всё под контролем. Соня в больнице, аппендицит, операция. Рома у меня. Сейчас же езжай в больницу, городскую хирургию. Я жду.
Долгая пауза.
— Мам, откуда ты…
— Рома позвонил мне. Езжай, Артём.
Она сидела в коридоре на деревянной скамейке. Роман устал и задремал у неё на плече. Она держала его, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить. Голубая пижама с медведями. Тёплые носки, которые она успела надеть ему в спешке. Вихор на затылке, как всегда. Она смотрела на него и думала, что полгода это очень много. Полгода, которых не вернуть. Три года мальчик растёт, а она видела его урывками, тайком, через слова Артёма. Обида на родных, она знала, бывает такой твёрдой, что начинает казаться правильной. Начинает казаться, что ты защищаешь себя, своё достоинство. Но достоинство никуда не девается, пока мальчик спит у тебя на плече и пахнет детским шампунем.
Артём прибежал через час. В рабочей спецовке, не переодевался. Увидел мать, увидел спящего сына, остановился посреди коридора.
— Мам.
— Тихо. Спит.
Он сел рядом, провёл рукой по голове Романа, осторожно, чтобы не разбудить. Долго смотрел.
— Как она?
— Оперируют. Сказали, всё должно быть нормально.
Артём закрыл лицо руками. Потом опустил. Глаза были мокрые.
— Я ехал и думал всякое, — сказал он.
— Не думай. Всё обойдётся.
— Мам, прости меня.
— Артём.
— Нет, я серьёзно. Я должен был тогда встать и сказать. Должен был защитить тебя. А я стоял.
Татьяна Ивановна помолчала. Роман сопел. По коридору прошла медсестра с подносом.
— Ты меня любишь, — сказала она наконец. — Это я знаю. Но ты и её любишь. Это твоя жизнь, Артём, не моя. Я не хочу, чтобы ты разрывался.
— А так не разрываюсь?
Она не ответила. Хирург вышел через два часа, сказал: всё прошло хорошо, стандартная операция, завтра можно будет увидеться, послезавтра скорее всего переведут в общую палату. Артём пожал хирургу руку. Роман к тому времени проснулся, сидел на скамейке, болтал ногами.
— Папа! — сказал он и потянулся к отцу.
Артём поднял сына, прижал. Над их головами горела больничная лампа. Татьяна Ивановна смотрела на них и думала, что семейные ценности после шестидесяти видятся иначе, чем в молодости. В молодости казалось: надо бороться, доказывать, не отступать. Теперь понятнее другое: главное, чтобы все были живы и рядом.
— Рома едет со мной? — спросила она Артёма.
— Если ты не против.
— Я за.
Мальчик посмотрел на неё.
— К тебе, бабуля?
— Ко мне. На три дня, пока мама поправляется.
Роман обдумал это серьёзно.
— А замок строить будем?
— Какой замок?
— Из кубиков. Я умею. Мама говорит, что у меня хорошо получается.
— Будем, — сказала Татьяна Ивановна.
Артём отвёз их домой, зашёл, убедился, что мальчик устроен. Татьяна Ивановна расстелила ему в зале на диване, принесла подушку, нашла где-то старое Артёмово одеяло с самолётами. Роман разглядывал ковёр на стене.
— Это что?
— Ковёр.
— А зачем на стене?
— Так красиво.
Он кивнул с видом человека, который принимает к сведению чужие странности.
— Бабуля, а кто это? — показал на фотографию.
— Это я. Вот папа твой маленький. А это дедушка.
— Где дедушка?
— Он умер давно. До тебя.
Роман посмотрел на фото ещё раз, серьёзно.
— Понятно, — сказал он. И больше не спрашивал.
Уложить его оказалось несложно. Устал. Татьяна Ивановна посидела рядом, пока он не заснул. Часы прокуковали одиннадцать. Она пошла на кухню, выпила воды, потом чаю. Клеёнка в ромашку, лампа над столом, тишина. Но тишина теперь была другая. За стеной дышал внук.
Три дня Роман жил у неё. Три дня получились нескладными и очень хорошими.
Он просыпался рано. Приходил к ней в комнату, стоял у кровати и смотрел, пока она не открывала глаза.
— Ты спишь?
— Уже нет.
— Вставай. Я есть хочу.
Она вставала. Делала кашу, яичницу, покупала в магазине «Наш» его любимые сырки с изюмом, которые у неё самой всегда были в холодильнике. Оказалось, совпадение. Он тоже любил.
— Откуда знаешь, что я люблю? — удивился он.
— Угадала.
— Угадала! — Он засмеялся так, будто это была лучшая шутка в мире.
Они строили замок из кубиков, которые нашлись в шкафу, Артёмовы ещё. Старые, деревянные, с нарисованными на гранях буквами. Роман объяснял, где должна быть башня, где ворота, где «секретный ход». Татьяна Ивановна выполняла указания. Иногда она делала не так, как он хотел. Он не злился, только поправлял.
— Нет, вот сюда. Вот так.
— Понятно. Прости.
— Ничего, — говорил он великодушно.
По вечерам она рассказывала про волка. Роман слушал внимательно, подпирая щёку кулаком. Волк у неё по-прежнему был добрым и нескладным, и теперь у него появился друг, маленький медведь по имени Тимошка.
— А Тимошка хороший? — спрашивал Роман.
— Очень. Только боится темноты немного.
— Я тоже боюсь темноты, — сообщил он спокойно. — Немного.
— Ну вот. Они похожи.
На второй день к ней зашла Нина Павловна. Увидела мальчика, растерялась.
— Это кто?
— Роман. Мой внук.
— Откуда вдруг?
— Жизнь повернулась, Нина Павловна.
Соседка смотрела на мальчика с некоторой настороженностью. Она не очень любила маленьких детей, говорила, что у неё нет с ними терпения. Роман посмотрел на неё без особого интереса и вернулся к кубикам.
— Надолго? — спросила Нина Павловна.
— Дня три. Его мама в больнице.
— А-а. Ну понятно.
Они попили чаю на кухне, пока Роман возился в зале. Нина Павловна расспрашивала вполголоса, Татьяна Ивановна рассказывала. Соседка слушала, качала головой.
— Значит, примирились?
— Не совсем. Посмотрим.
— Да уж. Она тебе, конечно, «простите», а ты что?
— Ничего пока не ответила. Не до того было.
— Ну смотри. Она ещё та штучка, насколько я понимаю.
— Нина Павловна, вы её не знаете.
— Зато ты рассказывала.
— Я рассказывала обиженная, — сказала Татьяна Ивановна, и это оказалось правдой, которую она сама только что осознала. — Обиженная рассказывает по-другому.
Соседка посмотрела на неё странно. Потом кивнула и ничего не добавила.
Артём забегал каждый день. Приезжал после работы, сидел с сыном, потом ехал в больницу к Софье. Возвращался поздно. Звонил матери сообщить: нормально, заживает, через день выпишут.
— Она спрашивала про Рому? — сказала Татьяна Ивановна однажды вечером, не зная, зачем спрашивает.
— Каждый раз. Я говорю, что всё хорошо, что он с тобой. Она молчит. Потом говорит: «Хорошо».
— Понятно.
На третий день Татьяна Ивановна надела Роману шапку, они вышли в магазин «Наш». Роман шёл рядом, держал её за руку, разглядывал витрины.
— Бабуля, купим печенье?
— Какое?
— Со звёздочками.
Она купила. Продавщица Люда смотрела на мальчика с улыбкой.
— Внучок?
— Внучок.
— Похож на вас.
Роман был совсем не похож на неё, копия Артёма, но Татьяна Ивановна сказала:
— Да, немного.
На обратном пути он спросил:
— Бабуля, а мы ещё придём?
— В магазин?
— К тебе. Ещё придём?
— Конечно придём.
— Мама тоже?
Татьяна Ивановна подумала секунду.
— Спроси маму, — сказала она. — Пусть сама решит.
Он кивнул, принял это серьёзно.
Через день Артём привёз Романа в больницу на выписку. Татьяна Ивановна поехала с ними. Она не собиралась этого делать, но Артём позвонил утром и сказал: мам, поедешь? Она подумала и сказала: поеду.
Больничный коридор, знакомый запах лекарств, Роман держит её за руку и смотрит по сторонам с любопытством. Палата на четвёртом. Артём зашёл первым. Татьяна Ивановна осталась в коридоре, присела на скамейку. Роман потёрся о неё и тоже пошёл к маме. Через стеклянную вставку в двери она видела, как Роман бросился к Софье, как та подхватила его и прижала. Артём стоял рядом, что-то говорил. Обычная семейная сцена. Она отвернулась.
Выписали Софью через час. Она вышла медленно, в куртке нараспашку, Артём нёс сумку. Роман держался за мамину руку, смотрел на неё снизу вверх.
Татьяна Ивановна поднялась.
Они встретились взглядом. Софья была бледной, с кругами под глазами, но держалась прямо. Красивая, в общем-то, женщина, Татьяна Ивановна всегда это признавала. Молодая, тридцать два года, это же совсем молодая.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна Ивановна.
— Здравствуйте, — ответила Софья.
Помолчали.
— Спасибо вам, — добавила невестка. Тихо, без интонации, будто говорила что-то очень сложное для себя.
— Рома позвонил сам. Умный мальчик.
Роман заулыбался, услышав своё имя.
— Умный, — согласилась Софья и посмотрела на сына. Потом снова на свекровь. — Вы к нам поедете? Помочь? Мне пока нельзя поднимать тяжёлое.
— Поеду, — сказала Татьяна Ивановна.
Они поехали. В машине Артём говорил о каких-то пустяках, Роман что-то рассказывал про замок, который они строили, Татьяна Ивановна смотрела в окно. Ноябрь, голые деревья, мокрый асфальт. Но солнце сегодня вышло, первый раз за несколько дней.
В квартире она разобрала сумку, убрала вещи, приготовила суп. Софья сидела на диване, ей нельзя было много двигаться. Роман носился, рассказывал маме всё сразу, и про кукушку, и про ковёр на стене, и про волка с медведем Тимошкой. Артём что-то делал по хозяйству, которое за эти дни немного запустилось.
После обеда Татьяна Ивановна вымыла посуду, вытерла стол, надела пальто. Пора было домой. Своё давление, свои таблетки, вечерняя которая в блюдечке у окна.
— Я пойду, — сказала она, выйдя в коридор.
Роман, игравший в зале, не услышал. Артём кивнул, пошёл за курткой. И тут из комнаты вышла Софья. Медленно, придерживаясь за стену.
— Подождите, — сказала она.
Татьяна Ивановна остановилась.
Софья подошла. Остановилась в двух шагах, посмотрела прямо в глаза. Вблизи было видно, что она не выспалась, что ей ещё больно двигаться, что она изо всех сил держит себя в руках.
— Я должна вам сказать, — начала она. — То, что я тогда наговорила. Это было. — Она запнулась. Подбирала слово. — Несправедливо. Я испугалась за Рому, и я выкричала это в вас. Это нехорошо.
Татьяна Ивановна молчала. Не потому что не знала что сказать, а потому что хотела дать ей договорить.
— Я не умею просить прощения, — продолжала Софья. — Меня этому не особо учили. Но я хочу попробовать. Поэтому: простите меня.
Артём стоял у вешалки. По его лицу было видно, что он не ожидал этого. Что Софья не предупреждала его.
Татьяна Ивановна протянула руку и взяла невестку за локоть. Осторожно, как берут хрупкое.
— Соня, — сказала она. Первый раз назвала так. — Я на многое обижалась зря. Это тоже правда.
Невестка смотрела на неё. Потом что-то у неё изменилось в лице, будто что-то отпустило, что держалось долго. Она шагнула вперёд и обняла Татьяну Ивановну. Неловко, потому что шов болел и руки поднять трудно. Но обняла.
Татьяна Ивановна обняла её в ответ. Осторожно, чтобы не потревожить рану. Почувствовала, что Соня чуть вздрагивает.
— Всё хорошо, — сказала Татьяна Ивановна негромко. Не Соне даже, а в пространство. — Всё хорошо.
Артём в углу прикрыл рот ладонью. Сморгнул. Так и не сказал ничего. Он вообще не умел говорить в такие моменты, это было в нём с детства, и Татьяна Ивановна знала, что не переменится. Некоторые вещи не меняются, и с этим тоже надо просто жить.
Соня отступила на шаг, вытерла глаза. Неловко улыбнулась.
— Я всё равно буду вредная иногда, — сказала она. — Я вообще тяжёлый человек.
— И я не подарок, — ответила Татьяна Ивановна.
— Ну вот.
Они посмотрели друг на друга. Не тепло пока, не близко, но что-то другое. Что-то, с чем можно попробовать.
Из зала прибежал Роман. Влетел в коридор, чуть не налетел на бабушку.
— Бабуля, ты уходишь?
— Ухожу, Рома. Домой.
— А замок? Мы же не достроили.
Она присела перед ним. Его лицо, серьёзное и немного обиженное, было так близко. Веснушки на носу. Вихор.
— Достроим, — сказала она. — Я приеду.
— Когда?
— Скоро.
Он обдумал это.
— В субботу? — предложил он как компромисс.
Она посмотрела на Артёма. Потом на Соню. Соня чуть кивнула.
— В субботу, — согласилась Татьяна Ивановна.
Роман удовлетворённо кивнул и убежал обратно.
Она вышла из подъезда на улицу. Ноябрь, но солнце ещё светило, низкое, осеннее, без тепла. Она шла к остановке и думала ни о чём конкретном. Просто шла. Листья на тротуаре лежали мокрые, наступать на них было скользко. Она обходила.
Автобус пришёл быстро. Она нашла место у окна. За стеклом проплывал город. Знакомые улицы, знакомые дома, несколько лет она ездила этим маршрутом на работу, потом перестала. Теперь вот опять.
На её остановке вышла, прошла мимо магазина «Наш». Люда за кассой подняла голову, помахала рукой. Татьяна Ивановна помахала в ответ через стекло.
Дома было тихо. Она разулась, повесила пальто, прошла на кухню. Таблетка вечерняя лежала в блюдечке у окна. Выпила, запила водой. Поставила чайник. Клеёнка в ромашку, лампа над столом, за окном темнело уже, в пять часов в ноябре темнеет.
Часы над холодильником прокуковали шесть.
На следующее утро пришла Нина Павловна. Пришла в половине одиннадцатого, когда Татьяна Ивановна уже убрала квартиру и взялась за вязание. Голубые носки, которые так и не были закончены за эти дни.
— Ну? — сказала соседка с порога. — Рассказывай.
— Что рассказывать.
— Ты вчера вернулась поздно. Я слышала, как лифт ехал.
— Нина Павловна, вы следите за мной?
— Слышу сквозь стену. Не слежу. Так что там?
Они прошли на кухню. Татьяна Ивановна налила чай, поставила пирожки, которые привёз Артём. С яблоком, остыли уже, но ещё ничего.
— Помирились, — сказала она.
— Прямо так, помирились?
— Ну, не совсем. Поговорили. Она попросила прощения. Я тоже кое-что сказала.
Нина Павловна взяла пирожок, откусила.
— И как теперь?
— Посмотрим.
— Думаешь, она переменится?
Татьяна Ивановна немного помолчала. За окном было ветрено, верхушки деревьев качались.
— Нет, наверное. Не переменится сильно. Она такая, какая есть. Резкая, с характером. — Пауза. — Я тоже не переменюсь. Обидчивая, лезу с советами. Но будем стараться.
— Стараться, — повторила Нина Павловна задумчиво, будто примеряла это слово.
— В субботу поеду к ним. Замок строить.
— Какой замок?
— Из кубиков. Внук просит.
Соседка посмотрела на неё. Что-то в её взгляде было немного другим, не привычным. Не жалостливым.
— Ну, — сказала она наконец. — Хорошо.
Татьяна Ивановна допила чай. В зале на диване лежало одеяло с самолётами, она не убрала его ещё. И на полу стоял замок из кубиков, недостроенный, с дыркой там, где должна быть башня.
Она вернётся в субботу. Роман объяснит, куда ставить башню. Соня, может, предложит чаю, а может, и не предложит. Артём будет сидеть рядом и смотреть то на мать, то на жену. Всё это будет немного неловко и немного хорошо одновременно.
Часы прокуковали половину двенадцатого. Нина Павловна взяла второй пирожок.
— С яблоком, говоришь?
— С яблоком.
— Вкусные.
— Артём привёз.
За окном качались голые ветки, и солнце снова вышло, как вчера, ненадолго, низкое и боковое, осветило клеёнку в ромашку полосой, и ромашки стали почти настоящими. Татьяна Ивановна посмотрела на них. Потом взяла вязание.
Голубые носки. До субботы успеет.