— Лен, привет, ты сегодня в столовую? — голос Ольги раздался из-за спины.
Я уже знала, что будет дальше. Четыре года знала. Сначала «займи», потом «я завтра отдам», потом «ой, кошелёк забыла», а потом — тишина.
— Да, пойду, — ответила я, не оборачиваясь.
— Я с тобой.
Я вздохнула. Вздохнула так, чтобы она не заметила. Она никогда не замечала.
Мы спустились на первый этаж. В столовой пахло котлетами и пережаренным луком. Ольга схватила поднос, наложила себе: суп, второе, салат, компот, плюс пирожное. Я взяла только гречку с котлетой и чай.
— А ты чего так мало? — спросила Ольга, уже жуя.
— На диете.
— Врёшь, — она усмехнулась. — Просто денег жалко.
Я промолчала. Мы подошли к кассе. Я достала карту. Ольга застыла с подносом.
— Лен, выручи, кошелёк забыла.
Я посмотрела на её сумку. Новую, кожаную, с брендом, который я не могла себе позволить.
— На прошлой неделе ты тоже забыла, — сказала я.
— Ну, бывает, — она улыбнулась, но улыбка была натянутой. — Ты же не оставишь меня голодной?
Я заплатила. За себя и за неё.
— Спасибо, — бросила Ольга. — Я завтра отдам.
Я не ответила. «Завтра» длилось четыре года.
В тот день я сидела на рабочем месте и считала. Я всегда была хороша с цифрами. Четыре года — это примерно две тысячи рабочих дней. Обедаем мы не каждый день, но часто. Три-четыре раза в неделю. Возьмём три. Четыре года — двести недель, шестьсот обедов. Средний чек Ольги — триста рублей. Итого сто восемьдесят тысяч. Плюс кофе по утрам, плюс иногда она просила «на проезд» — ещё тысяч десять. Итого двести. Двести тысяч рублей.
Я смотрела на экран монитора и не видела цифр. Я видела, как Ольга в прошлом месяце пришла в новой дублёнке. Пятнадцать тысяч, не меньше. И сказала: «Муж подарил, представляешь?». Представляю.
Она вышла замуж три года назад, за обеспеченного. Съехала от родителей, живёт теперь в однушке в новостройке. Машину купили, не новую, но свою. А я всё езжу на метро. Потому что каждый мой лишний рубль уходил на её обеды.
— Лен, ты чего такая грустная? — спросила коллега Ира.
— Да так, — ответила я. — Задумалась.
— Опять Ольга деньги не вернула?
— Не в деньгах дело.
Но дело было именно в деньгах. И в том, что я никогда не умела говорить «нет».
В тот же вечер я позвонила маме.
— Мам, как ты думаешь, если человек четыре года обедает за мой счёт и не возвращает, это нормально?
— А ты ему напоминала?
— Напоминала. Она говорит «завтра», а завтра не наступает.
— Тогда это не нормально, — мама вздохнула. — Но ты же всегда была доброй. Может, она действительно забывает?
— Она забывает, когда надо заплатить. Но не забывает, когда надо поесть.
— Скажи ей прямо.
— Не могу.
— Тогда терпи.
Я не хотела терпеть. Но и говорить прямо боялась.
На следующее утро Ольга встретила меня в коридоре.
— Лен, ты завтракала? Я голодная, а кофе не купила. Можешь одолжить до обеда?
Я посмотрела на неё. На новую стрижку, на маникюр, на серьги — видимо, тоже подарок мужа.
— Оль, — сказала я, — а ты помнишь, сколько ты мне должна?
Она замерла.
— Что?
— Я спрашиваю, помнишь, сколько ты должна?
Она отвела взгляд.
— Ну, тысячи три, наверное.
— Тысячи три? — я усмехнулась. — Сто восемьдесят. Плюс кофе, плюс проезд. Около двухсот тысяч.
— Не может быть, — она побледнела.
— Может, — я достала телефон, открыла заметки. — Я посчитала. Четыре года. Шестьсот обедов. Триста рублей в среднем.
— Ты что, вела учёт? — голос её дрогнул.
— Нет, — ответила я. — Но я умею считать.
Ольга стояла молча. Потом сказала:
— Я подумаю, что делать.
И ушла.
***
Она не подумала. Ни в тот день, ни на следующий. Ольга просто перестала ходить со мной в столовую. Теперь она обедала с другими коллегами — теми, кто не считал, кто не вёл учёт, кто не напоминал о долгах.
— Лен, ты чего такая злая? — спросила Ира в курилке. — Ходишь сама не своя.
— Я не злая, — ответила я. — Я устала.
— Из-за Ольги?
— Из-за всего.
Ира затянулась, выпустила дым.
— Ты слишком добрая. Надо было раньше ей сказать.
— Говорила.
— Не так. Надо было при всех.
Я посмотрела на неё. Ира знала, что говорила. Она работала в этой компании десять лет, пережила трёх начальников, кучу интриг и ни разу не дала себя в обиду.
— При всех — это жестоко, — сказала я.
— А ты считаешь, она тебя не жестоко? Четыре года на халяву есть за чужой счёт — это по-твоему нормально?
Я промолчала.
Через неделю Ольга подошла ко мне сама.
— Лен, я хочу поговорить.
— Давай.
— Я понимаю, что должна тебе деньги. Но у меня сейчас нет столько. Может, ты согласишься на рассрочку?
— Какую?
— По пять тысяч в месяц. Это... это примерно три года.
Я посмотрела на неё. Пять тысяч в месяц — это её кофе с пирожными. Две поездки в такси. Половина маникюра.
— Хорошо, — сказала я. — Давай расписку.
— Расписку?
— Да. С графиком платежей.
Ольга скривилась, будто я предложила ей что-то неприличное.
— А так нельзя? Я же не чужая.
— Оль, ты мне четыре года говорила «завтра». Я больше не верю на слово.
Она обиделась. Но расписку подписала.
Первые два месяца она платила. По пять тысяч. Аккуратно, двадцатого числа. Я молчала, не напоминала, не благодарила.
На третий месяц платежа не было. Двадцатое прошло, двадцать пятое, тридцатое. Я ждала. Потом спросила сама:
— Оль, а деньги?
— Какие деньги?
— По расписке.
— Ах, да. Я в этом месяце не смогу, — она отвела взгляд. — У нас расходы большие. Машина сломалась.
— А когда сможешь?
— Не знаю.
Я не стала спорить. Просто ушла.
На четвёртый месяц Ольга пришла снова. С тортом, с улыбкой.
— Лен, я хочу тебя угостить. Мы же коллеги.
— Зачем?
— Ну, в честь примирения, — она выставила торт на общий стол. — Я же всё верну, не переживай. Просто не сейчас.
Я смотрела на торт. Красивый, дорогой, из кондитерской, где я никогда не покупала — жалела деньги.
— Оль, — сказала я. — Ты мне должна сто семьдесят тысяч.
— Я знаю.
— Ты могла бы вернуть хотя бы часть. Но ты принесла торт за полторы тысячи.
— Это подарок, — она обиделась. — От души.
— От души — это вернуть долг. А торт — это просто торт.
Она обиделась. Торт съели другие. Я не взяла ни куска.
В тот день я решила всё изменить.
Я нашла в интернете форму досудебной претензии. Распечатала на работе, заполнила. Сумму написала точную — сто семьдесят тысяч. Плюс проценты за пользование чужими деньгами — по ставке рефинансирования. Получилось около двадцати тысяч сверху.
Я положила претензию в конверт и отдала Ольге.
— Что это? — спросила она.
— Претензия. Официальная. Через десять дней, если ты не начнёшь платить, я иду в суд.
— Ты с ума сошла? — она побледнела. — Мы же коллеги!
— Мы были коллегами, когда ты обедала за мой счёт. А теперь мы должник и кредитор.
Ольга разорвала конверт прямо при мне.
— Никуда я не пойду, — сказала она. — И ничего я тебе не должна. Ты просто жадная.
Я молча подобрала клочки бумаги и выбросила в урну. На следующий день я отнесла в бухгалтерию заявление на удержание долга из зарплаты Ольги.
— У нас нет таких полномочий, — сказал главбух. — Это частное дело.
— Тогда я пойду к начальнику.
— Иди, — пожала плечами она.
Я пошла. Начальник выслушал, покачал головой.
— Лена, это твои личные проблемы. Я не могу вмешиваться.
— Даже если она моя подчинённая?
— Даже если.
Я вышла из кабинета с пустыми руками. Но не с пустой головой.
Через три дня я уволилась.
Не из-за Ольги. Из-за себя. Потому что поняла: если я не могу защитить себя здесь, я не смогу защитить себя никогда.
В последний рабочий день я зашла в бухгалтерию, забрала трудовую книжку и попрощалась с Ирой.
— Держись, — сказала она. — Ты молодец.
— Почему?
— Потому что не побоялась.
Ольги в этот день не было.
Через два месяца я устроилась на новую работу. Зарплата была меньше, но меня не просили «одолжить до завтра». Я никому не была должна. И никто не был должен мне.
Ольга иногда попадалась в ленте соцсетей. Новые туфли, новый телефон, новый маникюр. Она не вернула мне ничего. Даже тех пяти тысяч.
Я не жалела. Потому что поняла: двести тысяч — это не деньги. Это цена, которую я заплатила за то, чтобы научиться говорить «нет».
Прошёл год. Я сменила телефон, удалила все старые контакты. Ольга осталась в прошлом.
Но иногда, когда я заказываю кофе с собой, я вспоминаю её. И думаю: а что, если бы я тогда поступила иначе? Потребовала бы вернуть всё при всём? Остановила бы её в столовой, не дала бы взять пирожное?
Может, тогда я бы не потеряла эти деньги. И не потеряла бы себя на четыре года.