Март. Пятничное дежурство. Меня наконец-то допустили в родильные залы.
Боевое крещение мокрыми пелёнками, бесконечной молочной кухней и подмываниями — тот самый тест на прочность, который заведующая вверяет каждому новоиспечённому врачу, чтобы проверить его контакт с детьми и запас психологической плавучести, — осталось позади.
Наконец-то я неонатолог. Не медсестра. Не практикант. Не зритель. Врач. Пусть пока и с приставкой «начинающий». Счастью не было предела.
Я стояла возле ординаторской, поправляя фонендоскоп на шее, и чувствовала себя почти капитаном, впервые вставшим на мостик.
Рация ожила резко, разорвав тишину: «Неонатолога — в четвертый и пятый родзал. Повторяю: неонатолога в четвертый и пятый».
— Принято! — ответила коллега.
Два сигнала бедствия одновременно. Такое бывает.
Врач, отвечавшая за родильные залы, оценила ситуацию мгновенно:
— Виктория Андреевна, я иду в пятый, там двойня и тазовое. А ты — в четвертый. Беременность идеальная, мать молодая. Справишься. Я кивнула.
У неё — рем-набор и рация на случай, если потребуется бригада реаниматологов. У меня — руки, фонендоскоп и, как «Отче наш», заевшая в голове пластинка со шкалой Апгар.
Я переступила порог четвертого зала. Мне обещали спокойное плавание. Ни айсбергов, ни рифов. «Титаник» вышел в океан под безоблачным небом. Мать дышала ровно, акушер-гинеколог уже командовала потугами, лампа над столом горела уютным светом. Я натянула перчатки и приготовилась принять груз.
И тут мы налетели.
Ребёнок вышел не серо-розовым, как обещают учебники, и уж тем более не розовым. Он вышел синим. Абсолютно синим — цвета глубоководной бездны. Тишина. Та самая, от которой у неонатолога внутри всё обрывается в ледяную воду. Крик. Где крик? Малыш, кричи же! Ну!
Шея. Тройное обвитие пуповиной. Три тугие, влажные петли.
Я хотела запаниковать. Честно. Мой внутренний ординатор завизжал где-то в глубине сознания: «Мы не справимся! Это катастрофа!»
Но руки вдруг ожили отдельно от мозга. Что-то включилось — то самое, что закладывается годами тренировок на муляжах и ночами зубрёжки протоколов. Оркестр на тонущей палубе заиграл гимн хладнокровию.
Быстро, но спокойно. Я начала распутывать петли. Одна. Вторая. Третья. Пуповина поддалась. Я перенесла малыша на маленький спасательный плот под тёплой лампой — реанимационный столик. Обтёрла насухо. Похлопала по стопам. Раз, два, три.
Давай, маленький. Дыши. Я не дышала вместе с ним, чтобы он задышал за нас обоих.
И — о, чудо. Я услышала первый крик ребенка, которого приняла как врача. Это не был жалобный писк. Это был рёв сирены, пробивающий толщу ледяной воды. Самый прекрасный звук на свете. Я смотрела на этого пупса, на его сморщенное, возмущённое личико, на ручки, сжатые в кулачки, и не могла насмотреться. Мой личный Титаник не пошёл ко дну. Мы выплыли.
Моё восхищение прервал голос акушер-гинеколога. Будничный, скучающий, и этот контраст между только что случившимся апокалипсисом и её рутинным спокойствием оглушил меня и вернул в родильный зал:
— Доктор, сколько баллов? Доктор, сколько баллов?
Я вздрогнула. Баллы. Точно. Шкала Апгар. Чёртова шкала, которую я повторяла всё время, пока ребенок появлялся на свет, — повторяла как молитву. Я посмотрела на малыша, который уже вовсю розовел и пробовал голосовые связки, и выдохнула:
— А?! 7/8.
7/8. Хорошие баллы. Крепкие. Как шлюпки, полные выживших, спущенные на спокойную воду.
В ту ночь я вышла из родзала другим человеком. Я больше не боялась, что мой корабль утонет. Я знала: даже если впереди будут айсберги — оркестр не замолчит.
Я распутаю петли. Я дождусь крика.