В истории кинематографа есть странный закон: чтобы стать культовым, фильм должен сначала громко провалиться. «Бегущий по лезвию» не собрал касс, «Шоу ужасов Рокки Хоррора» освистали на премьере, а «Гражданин Кейн» едва не уничтожил карьеру Орсона Уэллса. В этом ряду почетное место занимает и лента, которую сам Эдди Мёрфи в приступе благородного сарказма назвал рассчитанной ровно на двух зрителей во всем мире.
Фильм «Приключения Плуто Нэша» 2002 года – это идеальный экспонат для культурологической лаборатории. Почему? Потому что он провалился так феноменально, так громко и так дорого (сто миллионов долларов – космическая по тем временам сумма), что этот провал затмил собой само содержание. Но если отвлечься от цифр кассовых сборов и посмотреть на то, что осталось за кадром этого провала, мы обнаружим удивительную вещь: перед нами не просто комедия, а сложносочиненный культурный код, послание в бутылке, адресованное тем самым «двум зрителям», которые способны оценить, как именно Фрэнсиса учили петь.
Оставим в стороне вопрос о строительстве космических городов и о том, куда именно ушли сто миллионов долларов. Поговорим о другом: почему фильм, который пародирует нуар, сам становится нуарной загадкой? Почему диалог о Синатре и серной кислоте оказывается ключом к пониманию не только сюжета, но и целого пласта американской культуры XX века? И главное – как получилось, что история про лунного гангстера превратилась в изящную головоломку для тех, кто устал от туалетного юмора?
Нуар как судьба: от «Глубокого сна» до лунной пыли
Для начала нужно понять, с чем мы имеем дело. Нуар – это не просто жанр. Это мировоззрение. Это мир, где нет места случайностям, где каждый предмет интерьера – от жалюзи до одиноко стоящей избушки – несет угрозу, а каждый диалог может закончиться выстрелом или поцелуем, что в мире нуара часто одно и то же.
Создатели «Приключений Плуто Нэша» (режиссер Рон Андервуд, сценаристы Нил Катберт и Нил Голдман) пошли на дерзкий эксперимент. Они перенесли законы нуара в фантастический антураж 1950-х, который существовал лишь в головах футурологов той эпохи. Это не будущее, каким оно было на самом деле. Это будущее, каким его представляли себе люди, курящие сигареты в залах ожидания вокзалов и читающие дешевые детективные романы в мягких обложках.
Отсылка к «Вспомнить всё» Пола Верховена здесь работает как приманка. Действительно, внешнее сходство есть: колония на Луне, борьба с преступностью, сомнительные личности в барах. Но Верховен снимал антиутопию с элементами сатиры, где грань между реальностью и галлюцинацией была стерта начисто. Андервуд же идет глубже. Он не стирает грань, он ее подчеркивает. Его Луна — это декорация, театральные подмостки, на которых разыгрывается пьеса для узкого круга знатоков.
Посмотрите на сцену с автомобилем, летящим на фоне Земли. Ребенок увидит здесь просто красивый трюк. Критик – банальную графику. Но знаток кинематографа вздрогнет от узнавания. Это же та самая сцена из «Инопланетянина» Спилберга, только вывернутая наизнанку. Там велосипед летел на фоне Луны – символ детской веры в чудо. Здесь автомобиль летит на фоне Земли – символ циничной взрослой реальности, где чудеса продаются и покупаются, а полет – это всего лишь результат работы двигателя. Это не просто пародия, это диалог через десятилетия, культурная перекличка, которую слышат лишь посвященные.
Альбинос, которого не было. Борис Виан на Диком Западе
Но самым изысканным культурологическим ребусом становится появление в кадре негра-альбиноса. Для массового зрителя это просто странный персонаж, эксцентричная деталь, призванная подчеркнуть фантастичность мира. Для среднего киномана – возможно, дань уважения образу «белого негра» из нуарной эстетики.
Однако истинный смысл открывается лишь тем, кто знаком с историей французской литературы и джаза. Вернон Салливан — это псевдоним, за которым скрывался Борис Виан, гениальный французский писатель, трубач, скандалист и главный экспириенсёр Европы середины XX века. Виан обожал американскую культуру, особенно джаз и детективы. Но, будучи французом, он не мог просто публиковать свои романы – им нужна была «аутентичность». Так родился миф о Верноне Салливане, чернокожем писателе-альбиносе из США, чьи «возмутительные» романы запрещены на родине за чрезмерную жестокость и откровенность.
Разумеется, это была литературная мистификация. Европа взахлеб читала «неизданного американского гения», не подозревая, что его сочиняет парижский интеллектуал, который просто очень хотел быть частью той культуры, что витал в дыму ночных клубов Сен-Жермен-де-Пре. Виан создал альтернативную Америку, более ---ную, чем сама реальность. И вот, спустя полвека, этот призрак – негр-альбинос, символ культурного заимствования и мистификации – материализуется на Луне в фильме Эдди Мёрфи.
Что это? Случайность? Вряд ли. В мире нуара случайностей не бывает. Это мета-отсылка, указывающая на то, что сам фильм «Приключения Плуто Нэша» — такой же Вернон Салливан. Он притворяется простой комедией, американским продуктом, но за ним стоит сложная европейская (и не только) традиция осмысления жанра. Он – альбинос в мире черного юмора, белая ворона, которую не поняли на родине, но которая может обрести признание там, где умеют ценить игру в бисер.
Гангстерский синдром. Урок вокала для Фрэнка Синатры
Однако центральной сценой, смысловым ядром всего фильма, безусловно, является тот самый диалог о Синатре. «— Ты научил Фрэнсиса петь? — Нет... Уговорил одного парня не заливать ему в горло кислоту».
Для зрителя, не погруженного в контекст, это просто забавная чернушная шутка. Для человека, знакомого с биографией Фрэнка Синатры, это сжатый до размера анекдота роман о взрослении Америки.
Фрэнк Синатра — фигура, без которой невозможно представить себе «крысиную стаю» и золотой век Голливуда. Он был певцом, актером, кумиром. Но он же был человеком, которого постоянно преследовали слухи о связях с мафией. Синатра искренне (или не очень) хотел быть «своим» в этом мире. Он играл гангстеров в кино, он тусовался с гангстерами в жизни, он даже, по слухам, участвовал в их делах. Но правда, как это часто бывает, смешна и трагична одновременно.
Его связи с криминальным миром были смехотворно малы по сравнению с его амбициями. Он был полезным идиотом, певчей птичкой, которой позволяли чирикать, пока она приносит доход. Настоящие «крестные отцы» никогда не считали его равным. Он хотел быть Доном Корлеоне, но на деле оставался всего лишь развлекателем. И вот эта драма несоответствия вылилась в легенду о том, что голос Синатре «подарила» мафия, угрожая конкурентам.
Диалог в фильме переворачивает эту легенду. Он утверждает, что дело не в таланте, а в наличии «крыши». Что карьера артиста — это вопрос не столько божьей искры, сколько умения договариваться с теми, кто контролирует потоки наличности и кислоты. В этом и заключается суть нуара: мир жесток, и даже искусство в нем — лишь разменная монета в чужой игре. Устами своего героя (или второстепенного персонажа) фильм произносит приговор целой эпохе, когда певцы мечтали стать убийцами, а убийцы мечтали, чтобы певцы пели им в гримерках.
Архитектура пустоты. Куда пропали сто миллионов?
Мы подходим к самому интересному вопросу: куда же делся стомиллионный бюджет? Формально ответ лежит на поверхности: на спецэффекты, на строительство декораций, на гонорары. Но с культурологической точки зрения этот вопрос приобретает метафизический оттенок. Деньги исчезли, потому что исчез сам жанр. Они провалились в черную дыру между нуаром, фантастикой и комедией.
Строительство «космического города» на Луне, каким бы наивным оно ни выглядело, требовало физических усилий. Но одновременно с этим создатели строили «город из стекла» — хрупкую конструкцию из аллюзий, которая должна была держаться исключительно на интеллекте зрителя. Они просчитались. Они переоценили массового зрителя, предложив ему не попкорн, а головоломку. Массовый зритель ответил взаимностью, проигнорировав фильм.
Но есть и другая версия, более циничная и более нуарная. Возможно, деньги исчезли потому, что так было задумано. Ведь история о Плуто Нэше — это история о банкротстве, о крушении надежд, о попытке удержать бизнес на Луне, где нет клиентов. Фильм сам стал жертвой того, о чем рассказывал. Он был обречен на провал, потому что его тема — провал. Это идеальный герметичный круг: фильм проигрывает, потому что он проигрывает. В этом есть мрачная эстетическая справедливость, достойная пера лучших сценаристов нуара.
Робот Бруно как зеркало души
На фоне этой всеобщей катастрофы особенно ярко сияет актерская работа Ренди Квейда, исполнившего роль робота Бруно. Квейд, который всю жизнь играл характерных второстепенных персонажей, вдруг получает возможность не просто переиграть звезду первой величины (Эдди Мёрфи), но и стать эмоциональным центром фильма.
В мире, где все врут (Плуто Нэш — мошенник, его антагонисты — преступники, чиновники — коррупционеры), только робот Бруно сохраняет верность, наивность и какую-то трогательную человечность. Он — идеальный зритель этого фильма. Он верит в происходящее на экране, он сопереживает, он не ищет подвоха. Его железное сердце бьется чаще, чем живые сердца обитателей лунной колонии.
Образ Бруно — это метафора нашего восприятия. Мы, зрители, тоже хотим быть роботами, которые просто смотрят кино и получают удовольствие. Но создатели фильма то и дело дергают нас за ниточки, напоминая: «Смотри, это же отсылка к Хамфри Богарту! А это — к Спилбергу! А этого парня зовут как литературного мистификатора!». Они не дают нам оставаться просто роботами. Они заставляют нас становиться культурологами.
Наследие неудачников
В финале этого культурологического расследования мы приходим к парадоксальному выводу: «Приключения Плуто Нэша» — это фильм, который состоялся именно благодаря своему провалу. Будь он кассовым хитом, о нем бы забыли через год, как забывают о большинстве студийных поделок. Но его неудача превратила его в легенду, в объект для изучения, в пример того, как большие амбиции могут разбиться о равнодушие публики.
Сегодня, пересматривая этот фильм, мы видим не просто комедию с Эдди Мёрфи. Мы видим мост между эпохами. Между «Ревущими двадцатыми» и двухтысячными, между джазовыми пластинками и цифровыми технологиями, между нуаром и киберпанком. Мы видим попытку сохранить культурную память, упаковав ее в форму легкого жанрового кино. Пусть упаковка оказалась слишком тяжелой для масс, но содержимое не испортилось.
И когда в очередной раз в кадре мелькнет одинокая избушка, напоминающая о «Глубоком сне», или когда прозвучит шутка про Фрэнсиса, которому сохранили голос, мы понимаем: мы и есть те самые двое зрителей. Мы — целевая аудитория Вернона Салливана. Мы пришли на лунную базу, чтобы отыскать следы Хамфри Богарта и Бориса Виана. Мы научились слышать музыку там, где остальные слышат лишь шум космического ветра.
Фильм, провалившийся в прокате, стал идеальным культурным артефактом. Он законсервировал в себе дух целой эпохи, запаяв его в сургуч голливудского бюджета. И теперь, вскрывая эту капсулу времени, мы понимаем, что никакие деньги не пропали даром. Они превратились в тот самый урок пения для Фрэнка Синатры, который мы расслышали спустя два десятилетия. А значит, фильм выполнил свою главную задачу: он нашел своего зрителя. Пусть и с опозданием, пусть и не в том зале, но нашел. И ради этого стоило рискнуть голосом.