— Кусай, Саня, остынет же, — Марина пододвинула тарелку так резко, что чай плеснул через край кружки на клеенку.
Кусок пирога с капустой лежал на тарелке монументально. Тесто толстое, румяное, блестящее от масла. Я взял его двумя пальцами, надкусил. Капуста оказалась недосоленной, зато лука сестра не пожалела.
— Вкусно, — сказал я, прожевав. — Что стряслось?
Марина сцепила руки в замок, положила подбородок на пальцы и укоризненно покачала головой.
— Почему сразу стряслось? Сестра не может родного брата выпечкой порадовать? Забежала проведать, узнать, как ремонт твой продвигается.
— Продвигается. Но в прошлый раз, когда ты принесла шарлотку, я выходные провел под твоей машиной, меняя тормозные колодки. А после профитролей мы с Антоном таскали на пятый этаж ваш новый диван. Причем Антон на третьем этаже вспомнил, что у него защемление нерва, и дальше я пер этот диван с грузчиком, которому сам же и заплатил. Так что давай к делу. На кухне кран течет или стиралка прыгать начала?
Сестра вздохнула, выпрямилась. Иллюзия беззаботного чаепития рассеялась.
— Ванная, — коротко сказала она. — Мы с Антоном плитку старую отбили. Хотели новую класть. А мастер, которого мы наняли, запил. Третий день трубку не берет. У нас там голые стены, разруха, мыться ходим к свекрови. Санечка, выручай. Там работы на пару вечеров. Две стены всего.
Я отодвинул тарелку с пирогом.
— Марин, у меня свой ремонт горит. Мне в четверг надо пеноблоки на участок завезти, гараж поднимать. Я время по минутам считаю. У меня мешалка арендована.
— Так мы же семья! — Марина всплеснула руками. — Кто поможет, если не свои? Мы тебе тоже поможем. У Антона же «Газель» грузовая. Он тебе эти блоки в четверг привезет, разгрузит. Бесплатно! Ты нам ванную, мы тебе доставку с разгрузкой. Идет?
Предложение было дельным. Доставка блоков манипулятором вставала в копеечку, а лишних денег под конец стройки не водилось. Антон парень крепкий, вдвоем мы эту машину раскидаем часа за три.
— Плитка куплена? — спросил я.
— Куплена! И клей, и крестики, и затирка. Всё в коридоре стоит, спотыкаемся.
— Завтра после работы приеду. К восьми.
Марина просияла, чмокнула меня в щеку, подхватила пустую тарелку из-под пирога и умчалась.
На следующий вечер я стоял в их санузле. Разруха — это сестра еще мягко выразилась. Старую плитку они сбивали, видимо, кувалдой, не жалея сил. Местами отвалилась штукатурка вплоть до кирпича. Пол усыпан серой крошкой. В углу сиротливо жался новый белый унитаз, замотанный в стрейч-пленку.
— Нормально вы тут повоевали, — сказал я, доставая из рюкзака уровень. Приложил к стене. Пузырек ушел в крайнее положение и спрятался. — Тут перепад сантиметра три. Сначала ровнять надо, потом класть. За два вечера не успеем.
Марина переминалась в дверях в пушистых тапочках.
— Санечка, ну ты же профессионал. Сделай как-нибудь. Нам не для выставки, нам для себя. Главное, чтобы чистенько.
Я молча достал мастерок. Семья — дело тонкое. Начнешь объяснять технологию, обидятся, скажут, что умничаю и цену набиваю.
К девяти часам вечера я замешал первую порцию клея. В ванной стояла густая серая пыль. Я резал плитку болгаркой на лестничной клетке, чтобы не уделать им всю квартиру. Соседи пока терпели. Плитка оказалась капризной, перекаленной, резалась туго и норовила сколоться на углах.
Марина «помогала». Помощь заключалась в том, что она поставила табуретку в коридоре, села на нее с кружкой зеленого чая и непрерывно разговаривала.
— Я Антону говорю: зачем нам бежевая? Бежевая у всех. Давай возьмем морскую волну. А он уперся. Бежевая, говорит, пространство расширяет. Саня, ты как думаешь, расширяет?
— Раздвигает горизонты, — буркнул я, прижимая очередную плитку к стене и постукивая по ней резиновой киянкой. Звук получался глухой, плотный.
— Вот и я ему говорю. А он слушать не хочет. Ой, Саня, кривовато пошло, нет?
Я отложил киянку. Вытер руки о штанины.
— Марин. Иди телевизор посмотри. Я сам.
— Я же морально поддерживаю!
В одиннадцать вечера я отмывал шпатели в кухонной раковине. Спина гудела. Правое плечо подергивало от напряжения.
— Завтра доложу верхний ряд и затру, — сказал я, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Где муж-то твой? Хоть бы поздоровался.
Марина суетилась у плиты, разогревая мне вчерашние макароны с сосиской.
— Ой, он так устает на работе. Пришел и спать рухнул. Я не стала будить. Он же в четверг тебе поедет блоки возить, пусть силы копит.
В среду я приехал раньше, отпросившись на час. Хотелось закончить быстрее. Работа шла туго. Верхний ряд приходилось подрезать под самый потолок, каждый кусок вымерять рулеткой. Клей сох быстро, в квартире топили нещадно.
Сосед снизу, грузный мужчина в растянутой майке, поднялся к нам часам к восьми.
— Ребят, вы там сейф вскрываете? У меня люстра на кухне звенит.
Я вышел на площадку, держа в руке кусок плитки.
— Извините. Час остался. Последний ряд гоню.
— Брат сестре ремонт делает? — сосед окинул меня взглядом. — Понимаю. Ладно, стучи свой час, но ровно в девять чтобы тишина. У меня давление.
К половине десятого я закончил. Швы были затерты белоснежной затиркой. Ванная преобразилась. Исчезла серая разруха, появились чистые, ровные линии. Я протер плитку влажной губкой, собирая остатки смеси. Получилось хорошо. Даже гордость какая-то взяла. Не зря спину гнул.
Я собрал инструмент в сумку. Застегнул молнию. Марина стояла на пороге ванной и радостно хлопала в ладоши.
— Санечка! Ну красота же! Идеально! Лучше любого мастера. Я Антону фото сейчас отправлю, он обалдеет.
Я закинул сумку на плечо.
— Рад, что нравится. Давай теперь по нашему делу. Завтра четверг. Мне в десять утра надо быть на строительном рынке. Оплачиваю блоки, Антон подъезжает к одиннадцати на погрузку. Скинь мне его номер, а то у меня старый только записан.
Марина перестала улыбаться. Она провела пальцем по чистому кафелю, хотя там не было ни пылинки. Опустила глаза.
— Саня... Тут такое дело.
Я остановился в коридоре. Сумка с инструментом вдруг показалась втрое тяжелее.
— Какое дело?
— Антон не сможет завтра. И послезавтра не сможет.
— Машина сломалась? — я старался говорить ровно.
— Нет, — она переступила с ноги на ногу. — Ему путевку на турбазу предложили. Горящую. Они с мужиками с работы собрались. На рыбалку, с ночевкой. Он еще во вторник рано утром уехал. На «Газели» своей. У них же снасти, лодка, палатки, куда это в легковушку.
В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как на кухне гудит старый холодильник.
— Во вторник утром, — повторил я. — То есть, когда ты вчера сидела на табуретке и рассказывала, что он спит уставший... он уже был на турбазе.
Марина подняла на меня глаза, полные искренней, неподдельной обиды.
— Саня, ну а как я тебе должна была сказать? Ты бы психанул! Сказал бы: раз так, то и плитку класть не буду. Собрал бы вещи и ушел. А мне как жить с раздолбанной ванной? Я же девочка, мне мыться надо.
— Ты мне соврала, чтобы получить бесплатный ремонт.
— Я не врала! Я недоговорила! — голос Марины сорвался на визг. — Как ты всё считаешь, Саня! Я тебе пироги пеку, я за тебя переживаю, а ты всё в деньги переводишь! Мы же семья! Родные люди не выставляют друг другу счета! Подумаешь, блоки. Наймешь машину, довезешь. У тебя зарплата позволяет. А у нас ипотека.
Я смотрел на сестру. На ее раскрасневшееся лицо, на пушистые тапочки, на ровненькую, чистую затирку за ее спиной. Спорить не имело смысла. Объяснять про потерянный день, про то, что манипулятор стоит семь тысяч, про арендованную мешалку, которая простаивает — тоже. В ее картине мира она была права. Она — слабая, ей нужно помогать. А я — сильный, я выкручусь.
Я поправил лямку сумки.
— Пусть затирка сохнет до утра. Унитаз раньше субботы не ставьте, пол еще сырой.
Я развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.
Утро четверга выдалось серым, с мелким моросящим дождем. Я стоял на строительном рынке возле поддонов с пеноблоками. Ветер задувал под воротник куртки.
— Ну что, грузим? — спросил продавец, кутаясь в пуховик. — Машина твоя где?
Я достал телефон. Открыл приложение объявлений. Нашел раздел грузоперевозок. Ткнул в первое попавшееся: «Газель. Грузчики. Недорого».
Трубку сняли после второго гудка.
— Алло, свободен? Рынок на Окружной. Три поддона пеноблоков. Довезти до дачного поселка «Рассвет» и разгрузить. Один человек на разгрузку есть — это я. Нужен водитель, который поможет таскать.
— Шесть тысяч, — хрипло ответил голос в трубке. — Через двадцать минут буду.
Водителя звали Ренат. Сухой, жилистый мужик лет пятидесяти, в выцветшей армейской куртке. Он молча подогнал машину к поддонам, откинул борт. Мы начали грузить. Блоки были тяжелые, шершавые, обдирали перчатки за считанные минуты.
Мы работали молча. Ренат брал блок, делал два шага, ставил в кузов. Я брал блок, делал два шага, ставил рядом. Никаких разговоров о семье, никаких розовых затирок, никаких пирогов с капустой. Только четкий ритм: взял, понес, поставил.
Пока ехали до участка, Ренат курил в приоткрытое окно, стряхивая пепел на улицу.
— Стройка — дело такое, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Жрет деньги и здоровье. Помощники есть?
— Нет, — ответил я, глядя на дорогу. — Сам.
— И правильно. Сам сделал — сам спросил. Никто тебе не попрекнет потом, что гвоздь забил.
Разгружались мы под усиливающимся дождем. Спина, не отошедшая от укладки плитки, протестовала при каждом наклоне. Мышцы горели. Когда последний блок лег в стопку, я прислонился к борту машины и выдохнул.
Я достал бумажник. Отсчитал шесть тысячных купюр. Протянул Ренату.
Он взял деньги, аккуратно сложил их пополам и сунул в нагрудный карман куртки.
— Спасибо, командир, — кивнул он. — Если что надо перевезти, номер у тебя есть. Сделаем в лучшем виде. Без задержек.
Машина развернулась и уехала, раскидывая колесами грязь. Я остался один на участке. Дождь барабанил по серым пористым блокам. Шесть тысяч рублей. Половина стоимости моей работы в ванной, если бы Марина нанимала мастера. Но дело было не в деньгах.
Дело было в удивительном чувстве легкости, которое появилось у меня, несмотря на гудящую спину. Я никому ничего не был должен. Никто не держал меня на крючке родственного долга. Я заплатил за работу, и работа была сделана. Честный обмен.
К концу месяца гараж был подведен под крышу. Я закончил класть стропила и слез с лесов. Погода наладилась, стояло теплое бабье лето.
Возле калитки засигналила машина. Знакомый белый седан. Из-за руля выбралась Марина, с пассажирского сиденья степенно вылез Антон. Он был загорелый, довольный жизнью.
Они подошли к гаражу. Марина держала в руках пластиковый контейнер.
— Санечка, привет! А мы мимо ехали, дай, думаем, заскочим. Я тебе блинчиков напекла, с мясом!
Антон протянул руку для рукопожатия. Хватка у него была крепкая, уверенная.
— Здорово, Сань. Ну ты даешь, такие хоромы отгрохал! Я смотрю, блоки-то ровно лежат. Сам таскал? Молоток. А я вот спину берегу.
Я пожал ему руку. Вытер ладони о штаны. Взял у Марины контейнер с блинами.
— Спасибо. Блины — это хорошо.
— Саня, — Марина перешла на заговорщический шепот. — Мы чего заехали. Мама жалуется, у нее балкон совсем прохудился. Там рамы старые, деревянные, щели в палец. Зима скоро. Мы с Антоном материалы купим, профиль там, пену. А ты бы заехал на выходных, запенил, да обшил пластиком. Там делов-то на один день. Кто, кроме тебя, маме поможет?
Антон согласно закивал, доставая из кармана ключи от машины и крутя их на пальце.
Я открыл контейнер. Блины пахли отлично. Поджаристые, аккуратные. Закрыл крышку. Достал из заднего кармана джинсов визитницу. Вытащил картонный прямоугольник и протянул сестре.
— Что это? — она непонимающе уставилась на визитку.
— Это телефон Петровича, — сказал я ровным голосом. — Он занимается балконами. Делает качественно, быстро. Я ему вчера звонил, предупредил. Сказал, что от меня. Он сделает скидку десять процентов.
Лицо Марины начало медленно покрываться красными пятнами. Антон перестал крутить ключи.
— Саня, ты издеваешься? — процедила сестра. — У мамы пенсия копеечная! Какие мастера? У тебя же руки есть! Тебе для родной матери дня жалко?
— Матери не жалко. Я Петровичу сам оплачу работу. Половину. Вторую половину оплатите вы с Антоном. Материалы, как ты и сказала, за ваш счет. Балкон будет готов в среду.
— Да как ты можешь всё деньгами мерить! — Марина всплеснула руками, чуть не выбив из моих рук контейнер. — Мы же семья!
Я посмотрел на гараж. На ровную кладку, на свежее дерево стропил. Вспомнил дождь, Рената в армейской куртке и тяжелые шершавые пеноблоки.
— Именно потому, что семья, — сказал я спокойно. — Родные люди не выставляют друг другу счета. Петрович сделает хорошо, не сомневайся. А блины я съем. С чаем.
Я развернулся и пошел к бытовке. За спиной хлопнула дверца машины, взревел мотор. Белый седан резко сдал назад и умчался по грунтовой дороге, поднимая облако пыли.
Я зашел в бытовку, поставил чайник на плитку. Открыл контейнер, взял блин. Он был еще теплый. Я откусил половину. Начинки оказалось маловато, один рис с прожилками фарша. Но я не расстроился. За всё в этой жизни нужно платить, и иногда рис вместо мяса — это самая низкая цена за спокойствие.