Делюсь началом моей книги «Хозяюшка для Морозко».
Это славянское фэнтези о девушке, которая в новогоднюю ночь просто хотела успеть на электричку — а вместо этого получила открытку с Морозко и проснулась в Тридевятом царстве.
Книга выйдет в ЭКСМО, импринт Румперия, в ноябре 2026 года.
А пока — кусочек зимней сказки.
Пролог. Тепло ли тебе, девица?
Я опаздываю. Конечно же, опаздываю — куда без этого в последний день года?
Выбегаю из офиса, на ходу натягивая шарф, и несусь к метро. До электрички — двадцать минут, если повезет. А я обещала Лене быть у нее к десяти вечера, чтобы поздравить Мишку и Соню до того, как они уснут. Дети ждут подарки, а я — единственная тетя, которая у них есть. Почти родная.
Площадь перед станцией встречает меня праздничным хаосом.
Боже, как же здесь шумно!
Везде народ — толпы, смех, музыка. Кто-то поет «В лесу родилась елочка». Пахнет глинтвейном и выпечкой. Между рядами ярмарочных домиков снуют люди с пакетами, дети визжат, взрослые галдят. Повсюду мигают гирлянды — красные, синие, золотые.
Я кутаюсь в шарф плотнее. Мороз щиплет щеки, но как-то приятно.
Продираюсь сквозь толпу, лавирую между декорациями — вот избушка с пряниками, вот ледяная горка, вот огромная ель... И вдруг останавливаюсь.
Родители бы это оценили.
Мысль приходит сама собой, и сердце болезненно сжимается. Полгода прошло с той аварии. Полгода, как я — богатая наследница с пустой квартирой и никого рядом. Тети и дяди разбросаны по городам, у всех свои семьи. А Новый год — он же семейный праздник, правда? И что толку в деньгах, когда не с кем встретить...
— Ой!
Я едва не врезаюсь во что-то большое и мохнатое прямо посреди прохода.
— А это что такое? — бормочу я, отступая на шаг.
Присматриваюсь. Это... избушка? Настоящая деревянная избушка на курьих ножках! Вернее, конечно, не настоящая. Из-под бутафорского домика торчат человеческие ноги в полосатых гетрах, замаскированные под куриные лапки. Кто-то из актеров ярмарки, судя по всему.
Я невольно усмехаюсь. Первый раз за весь день.
— Ну-ка, избушка на курьих ножках, — говорю я громче, подыгрывая, — встань ко мне передом, а к лесу задом!
Избушка послушно поворачивается. В окошке появляется лицо — старая бабушка в платке, нос крючком, бородавка нарисована. Классическая Баба Яга. Актриса смеется, и морщинки у ее глаз становятся глубже.
— Все-то ты, красна девица, знаешь, — каркает она. — Говори, зачем пожаловала?
Я смотрю на часы. Черт. Девять минут до отправления электрички.
Но бабушка так старается, так вжилась в роль — грех не подыграть.
Кланяюсь в пояс, стараясь говорить торжественно:
— Мне бы, бабушка, добраться вовремя туда, где меня ждут.
Показываю на часы и добавляю уже обычным голосом:
— Электричка уже на перроне.
Баба Яга цыкает, качает головой.
— Погоди, погоди, — бормочет она, — снаряжу тебя, девица.
«Неужели путеводным яблочком?» — думаю я, сдерживая смешок.
Но актриса лезет в недра своей бутафорской избушки и достает... открытку. Обычную новогоднюю открытку.
— Вот, — протягивает она мне, — поздравишь деток с Новым годом.
Я хватаю карточку, бормочу «спасибо», избушка отползает в сторону, освобождая проход. Бегу дальше.
Окна электрички сияют впереди как новогодние огоньки. Успею!
И вдруг ловлю себя на странной мысли. Я... Я улыбаюсь. Последние полгода думала только о потере, о боли, об одиночестве. А сейчас, посреди этого новогоднего безумия, с морозом, щиплющим нос, с запахом хвои и корицы в воздухе, с этой смешной Бабой Ягой... Кажется, я готова. Готова отпустить горе. Готова впустить в жизнь что-то новое.
Взбегаю по ступенькам на перрон и оборачиваюсь. Площадь внизу сияет огнями. Актеры, избушки, смех, музыка... Интересно, там еще кто-то есть, кроме Бабы Яги? Кощей, может? Или Снегурочка?
Гудок электрички обрывает мои мысли.
Я бросаюсь к дверям, впрыгиваю в вагон в последний момент. Занимаю свободное место у окна и наконец выдыхаю. Вытягиваю ноги, расслабляюсь.
И тут замечаю — в вагоне холодно. Непривычно холодно.
Лезу в сумку за варежками, которые сняла еще в офисе.
На пол падает та самая открытка.
Я поднимаю ее, рассматриваю при свете вагонной лампы — и застываю.
Это... необычная открытка.
На ней изображен Дед Мороз. Но не тот добродушный дедушка с белой бородой, к которому мы привыкли. Это мужчина. Молодой, статный, красивый — даже очень красивый. Он одет в роскошную древнерусскую шубу, расшитую серебром. Длинные белые волосы распущены по плечам. Глаза... Его глаза смотрят прямо на меня. Холодные. Властные. Немного пугающие.
От картинки будто веет настоящим морозом.
«Качественная стилизация, — думаю я, улыбаясь. — Молодцы, организаторы».
Электричка трогается, и в этот момент в вагоне становится еще холоднее. Окна начинают покрываться инеем — узорами, как в детстве, когда центрального отопления не хватало.
«Сломалась печка, наверное», — предполагаю я, запахиваясь в шубу плотнее.
Прикладываюсь лбом к ледяному стеклу. За окном проплывают дома, украшенные гирляндами. Огни. Праздник. Где-то там люди встречают Новый год с семьями.
Электричка выезжает на мост. Колеса стучат по рельсам — громче, ритмичнее. Железные опоры отражают звук, и получается какая-то мелодия. Монотонная. Убаюкивающая.
Глаза начинают слипаться.
И вдруг прямо над ухом раздается голос. Низкий. Холодный. Насмешливый:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
Глаза открываются резко — как от толчка.
Я больше не в электричке.
Стою посреди заснеженной улицы. Ночной. Тихой. Будто вымершей. Вокруг — избы. Настоящие, деревянные, с резными ставнями и соломенными крышами. При входе висит лапник, украшенный красными тряпочками. Снег по щиколотку.
Мороз щиплет щеки так, что кажется — вот-вот кожа треснет.
— Где я?.. — шепчу я, оглядываясь.
И тут — звук.
Голос? Нет. Хор голосов. Детские? Взрослые? Невозможно понять — они накладываются друг на друга, сплетаются в какую-то древнюю мелодию.
Из темноты появляется огонёк. Потом второй. Факелы. За ними — силуэты. Низкие, высокие, тонкие, сутулые.
Приближаются.
И вдруг я слышу чётко:
— Ой, коляда, коляда-а-а… Открывайте ворота-а-а…
Колядующие выходят на свет — и я замираю.
Передо мной толпа в звериных масках. Волки, медведи, козлы, птицы с длинными деревянными клювами. Мужики в тяжелых тулупах, женщины в старинных сарафанах, дети в масках с прорезями для глаз. Кто-то несёт колесо, увитое соломой.
— Коляда-а-а… — тянут они, подходя ближе. — Хозяюшка, открывай… да угощай…
Они окружают меня со всех сторон.
— Э-э… — поднимаю руки, пятясь назад. — Я не хозяйка. Я… я вообще не знаю как сюда попала.
Толпа отвечает смехом.
Один из колядующих — с маской медведя — выступает вперёд. На нём тулуп до пят, на плечах снег.
— Не отсюда, говоришь? — его голос низкий, грудной. — Так али из лесу вышла? Али с того света? Али тебе Мороз-батюшка тропку указал?
Я открываю рот — и не знаю, что сказать.
Колядующие переглядываются. Маски поворачиваются друг к другу, факелы покачиваются.
Я делаю шаг назад — и вдруг нога проваливается в сугроб. Теряю равновесие. Падаю назад, в снег — мягко, но холодно, так холодно, что дух перехватывает. Снег набивается за шиворот, под шубу. Мороз трескучий — градусов тридцать, не меньше. Я уже продрогла до костей, хотя прошло всего несколько минут.
Задираю голову — и вижу небо.
Синее. Такое тёмно-синее, почти чёрное, какое бывает только в сильный мороз. И такое, какое бывает вдали от городов, от сильной засветки. Звёзды сияют так ярко, что кажется — протяни руку, и достанешь. Из труб изб поднимается дым — прямыми столбами, к небу, застывая в морозном воздухе.
А где-то вдали — лай собак. С другого берега реки.
Я резко поворачиваю голову.
Вот река. Замёрзшая, белая. А за ней — дома. Знакомые очертания. Я знаю эти места. Сотню раз проезжала здесь на электричке. К Лене. К детям.
Только… только здесь должен быть мост. Железнодорожный мост, по которому ходит электричка.
А моста нет. И домов нет.
Только замёрзшая река. И соседний берег. Там только лес и темнота.
— Что же это? — шепчу я, и голос дрожит.
Кто-то из колядующих наклоняется ко мне. Факел освещает моё лицо, мою одежду. Маска рассматривает меня внимательно — мою современную шубу, сапоги, шарф.
— А не наша девка-то! — вдруг начинает голосить какая-то баба, отступая. — Оборотница!
— Нечистая! — тут же вторит другая.
— Духами послана! — басит кто-то издалека.
И тут перед толпой появляется молодой парень. Без маски. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Лицо обветренное, скулы резкие, взгляд твёрдый. Одет в длинный тулуп, шапка-ушанка сбита набок.
Он протягивает мне руку — и оборачивается к толпе:
— Ладно вам! — голос звучит властно, без крика. — Потеряшка она.
Зыркает на баб — те отводят взгляды.
— Иван, ты чего? — недовольно бубнит кто-то из мужиков.
— То-то и оно, что не наша, — отрезает парень. — Значит, гостья. А гостей обижать — грех. Или забыл?
Толпа недовольно гудит, но отступает. Парень смотрит на меня сверху вниз — и усмехается:
— Ну что, странница? Вставать будешь, али до утра в сугробе сидеть?