В описи царского имущества 1581 года греческих рукописей нет. В легенде о библиотеке их восемьсот. Откуда взялось это число?
Первый, кто его назвал, был ливонский пастор Иоганн Веттерман. Точнее, не он сам, а хроника Франца Ниенштедта, записанная спустя десятилетия после событий. Пастор якобы был приглашён в Москву, спущен в подвал и увидел сундуки с книгами «на еллинском, латинском и еврейском». Перевести отказался, испугался. Вышел, уехал, рассказал. Хроника появилась поздно, очевидцев не осталось, проверять было нечем. С этого пересказа пересказа и началась самая упрямая археологическая мечта в русской истории.
Подвал, которого никто не видел
Дальше четыреста лет логика повторяется. Кто-то слышал. Кто-то знал человека, который слышал. Прошу заметить: ни один документ XVI века греческую библиотеку Ивана IV не упоминает. Ни посольские книги, ни описи после пожаров, ни переписка с Афоном, куда царь, по идее, должен был писать, если бы такое собрание у него было. Молчание плотное, как кирпичная кладка.
Зато в XVII веке появляется записка дьяка Василия Макарьева: будто бы при царевне Софье он спускался в подземный ход под Кремлём и видел две палаты, доверху набитые сундуками. Записку никто в оригинале не держал. Её пересказал в 1822 году пономарь Конон Осипов, который и стал первым копателем. Осипов вёл подкопы под Тайницкой башней с упорством, достойным геолога. Не нашёл ничего, кроме грунтовых вод и обиды на казну, которая перестала выдавать ему деньги.
Так начался счёт экспедиций. К 1990-м их насчитывали шестнадцать. Сейчас, если считать любительские раскопы и инициативы отдельных историков, больше двадцати. Удобный счёт получается у тех, кто пишет об «официальных». Поэтому держим цифру шестнадцать как ориентир, не как догму.
Три адреса, ни одного ключа
Версий о местонахождении ровно три, и все три держатся на честном слове.
Москва, Кремль. Главный кандидат с XIX века. Под Арсенальной, Тайницкой и Беклемишевской башнями искали Осипов, князь Щербатов, князь Трубецкой, археолог Игнатий Стеллецкий. Стеллецкий заслуживает отдельного разговора. Инженер, спелеолог, автор книги «Мёртвые книги в московском тайнике», он получил разрешение Сталина и начал работы в 1933 году, но в конце 1934-го, после убийства Кирова, раскопки прекратили. Дошёл до подземного хода под Арсенальной башней. Упёрся в кирпичную пробку. За пробкой, по его убеждению, лежала библиотека. Стену разбирать не дали: над ней стоял Арсенал. Стеллецкий умер, так и не вскрыв стену. Версия осталась.
Александровская слобода. Туда Иван IV увёз в 1564 году архив и казну, когда устроил спектакль с отречением. Слобода была настоящей столицей семнадцать лет. Логика простая: если библиотека ездила за царём, она была там. Раскопки 1990-х под руководством Татьяны Макаровой нашли в подклете Покровской церкви старинные книжные переплёты и фрагменты бересты. Не греческие рукописи. Просто следы того, что книги в подвале когда-то лежали. Какие именно, определить не смогли.
Вологда. Версия экзотическая, но настойчивая. В 1565–1571 годах царь строил в Вологде каменный кремль, явно собираясь переносить туда столицу. Если переносил столицу, мог перевезти и библиотеку. В 1571 году строительство бросил, по легенде, после того как с потолка Успенского собора на царя упал кусок штукатурки. Кусок штукатурки в источниках есть. Библиотеки нет.
Эксперт, которому никто не верил
Главным скептиком в этой истории был академик Дмитрий Лихачёв. Позиция его звучала жёстко: библиотеки в том виде, в каком её ищут, не существовало. Были книги. У царя, у митрополита, у Чудова монастыря. Были греческие рукописи, привезённые матерью царя Софьей Палеолог в составе её приданого в 1472 году. Несколько десятков, не восемьсот. Их следы рассыпаны по описям и каталогам, часть осела в Синодальной библиотеке, часть сгорела, часть ушла на Афон обратно.
То есть библиотека была. Не сундуки в подвале, а книжное собрание, разошедшееся по обычной траектории: пожары, переезды, передачи. Лихачёв писал об этом без иронии, но с той интонацией, с какой взрослый объясняет ребёнку, почему деда Мороза нет, а подарки всё равно появляются.
Возражения на Лихачёва строились так. Письмо профессора Дерптского университета Христофа фон Дабелова, опубликованное в 1820-х годах, содержало якобы список греческих и латинских рукописей, виденных в Москве в XVI веке неким хронистом. Список красивый: Тит Ливий, Цицерон, Светоний, утраченные книги. Слишком красивый. Когда филологи в XX веке проверили, оказалось: Дабелов источник в руках не держал, документ потерян, проверить нечего. Список с тех пор гуляет как доказательство, не будучи им.
Ложный след длиной в век
Всё сходилось у Стеллецкого. Подземный ход был. Кирпичная пробка была. Записка Макарьева упоминала именно эту башню. Дабеловский список давал содержание. Веттермановский рассказ давал обстановку. Любой следователь сказал бы: пять косвенных улик складываются в дело.
Пробку вскрыли в 1990-х. Я проверял по отчётам: за ней оказался обычный технический ход, забутованный при перестройке Арсенала в XVIII веке. Никаких сундуков. Никаких рукописей. Никакого второго помещения.
То есть Стеллецкий не ошибся в том, что ход существует. Он ошибся в том, что назначил этому ходу заранее известное содержание. Это типичная ловушка расследования: когда улики подтверждают рамку, забываешь спросить, не строится ли рамка задним числом под улики.
Почему легенда сильнее описи
И вот тут начинается самое интересное. В описи 1581 года, составленной после смерти царевича Ивана, греческих рукописей нет вообще. Ни одной. Опись подробная: иконы, посуда, одежда, оружие, книги богослужебные на церковнославянском. Греческого собрания не значится.
Защитники легенды объясняют это так: библиотека была тайной, в опись не попадала, хранилась отдельно. Возможно. Но тогда возникает встречный вопрос: зачем царю, которому нужна была демонстрация византийского наследства как политического права, прятать главное доказательство этого наследства? Софья Палеолог везла рукописи именно как символ преемственности. Прятать их значит обесценивать сам жест.
Логика тайного хранения держится на одном допущении: царь боялся пожара. Допущение разумное, Москва горела регулярно. Но тогда мы должны увидеть следы вывоза в Александров или Вологду. Следов нет. Книжные переплёты, найденные Макаровой, не доказательство, а намёк, и намёк слабый.
Что осталось от собрания
Прошу заметить: кое-что от книжного собрания Палеологов и Грозного действительно сохранилось. В Государственном историческом музее лежит греческое Четвероевангелие XII века, привезённое, по описи, из приданого Софьи. В Синодальной библиотеке до её расформирования было около тридцати греческих рукописей с пометами, относимыми к XV–XVI векам. Часть этих рукописей сейчас в ГИМе и РГБ. Их можно прийти и посмотреть.
Это и есть библиотека Ивана Грозного. Не восемьсот томов в сундуке. Тридцать рукописей в витринах, рассеянных по фондам. Скучно? Да. Зато проверяемо.
Зачем мы продолжаем искать
Здесь я выхожу из роли хроникёра и скажу честно. Меня в этой истории интересуют не сундуки. Меня интересует, почему четыре века подряд под Кремлём копали серьёзные люди: инженеры, академики, государи. Все они знали, что вероятность находки минимальна.
Ответ, кажется, такой. Библиотека Ивана Грозного: это не предмет, а функция. Она нужна как обещание: если её найти, прошлое окажется богаче, чем мы думали. Утраченные книги Тита Ливия, неизвестные хроники Византии, может быть, что-то из александрийского пожара. Это обещание невозможно опровергнуть, пока её не нашли. И невозможно подтвердить. Идеальный объект веры.
Стеллецкий копал не книги. Он копал доказательство, что русская культура наследует античной напрямую, минуя западноевропейское посредничество. Это политическое содержание мечты, и оно объясняет, почему деньги на экспедиции находились даже в 1933 году, когда было, мягко говоря, не до того.
Что проверить дальше
Если хотите проверить логику самостоятельно, начните не с подвалов. Начните с описи 1581 года, она издана. Потом возьмите каталог греческих рукописей ГИМа. Потом отчёт экспедиции Макаровой в Александрове, он публиковался в «Российской археологии» в середине 1990-х. После этого Веттерман и Дабелов читаются иначе: как литературные источники, а не документальные.
А может быть, я тороплюсь. Может быть, под Арсенальной башней есть второй ход, который Стеллецкий не нашёл. Может быть, в Вологде под Софийским собором лежит сундук, и однажды археолог с георадаром его засечёт. Опись 1581 года молчит. Шестнадцать экспедиций молчат. Три версии молчат каждая по-своему.
Если у вас есть своё объяснение, почему так упорно ищут то, чего, скорее всего, нет, мне правда интересно. Это вопрос не про библиотеку. Это вопрос про нас.