Каждый год в масштабном Доме культуры «Урожай» районного центра происходит событие, которое местные остряки называют «концом света для нервных клеток жюри». Речь о ежегодном конкурсе колхозных талантов «Ни гвоздя, ни жезла», где механизаторы бьют чечётку на сиденьях от тракторов, доярки читают рэп про молоко, а агрономы показывают фокусы с усыханием кукурузы.
Но тот год стал особенным. Всё потому, что в первом же отборочном туре на сцене появился он — тракторист из глухой деревни Вертутино (тридцать семь дворов, полтора магазина и вечно пьяный фонарный столб). Звали его дядя Толик. И если вы думаете, что он пришёл с частушками или гармошкой, то вы ничего не понимаете в деревенском менталитете.
Дядя Толик был человеком легендарным ещё до выхода на сцену. Поговаривали, что он мог починить любой двигатель, используя только жвачку, мат и кусок проволоки, подобранной на обочине. Однажды он за полчаса восстановил вышедший из строя комбайн, просто прочитав ему вслух инструкцию тоном уставшего отца. В Вертутино его уважали, но опасались, потому что его чувство юмора было чуть менее тонким, чем лопата для навоза.
Когда по деревне разнёсся слух, что дядя Толик записался на «Шоу талантов среди тружеников села», Вертутино вымерло. Все, кто мог передвигаться самостоятельно, ломанулись в Знаменское. Даже бабка Маня, которая не выходила из избы три года, приползла на автобусе, прихватив с собой трёхлитровую банку солёных огурцов «на случай культурного антракта».
За кулисами творился вакханалиум. Конкурсантки в самодельных платьях из мешков из-под удобрений тряслись перед выходом. Парень-дояр из соседнего села Бобры репетировал танец с двумя пластмассовыми вёдрами. Ветеринар Витя пытался заставить петь свою говорящую свинью Куську, но свинья наотрез отказывалась от «Калинки-малинки» и требовала рок-оперу. В общем, атмосфера была максимально творческая и слегка взрывоопасная.
Дядя Толик стоял в углу с огромным продолговатым свертком, накрытым брезентом. Сверток имел явно механическое происхождение: из него торчали какие-то рычаги, клеёнчатый провод и вентиль, похожий на кран в бане. Ведущий, местный культработник Семён в мятой бабочке, объявил:
— А сейчас на сцене — заслуженный… э-э-э… просто тракторист Анатолий из деревни Вертутино. Жанр, указанный в заявке: «Тракторный синтез-арт с элементами терапевтического металла».
Зал, состоящий из скептических бабушек и злых от недосыпа механизаторов, недоуменно замолчал. На сцену вышел дядя Толик. Выглядел он эпично: кирзовые сапоги начищены до состояния зеркала (чем очень удивили местных ворон), брюки-галифе, пиджак от бывшего председателя колхоза.
— Здорова, селяне! — гаркнул он в микрофон так, что динамики выдавили из себя пыль времен Брежнева.
Жюри в составе директора ДК, завклубом и приехавшего из города «для солидности» музыкального критика Льва Арнольдовича с лицом обиженной борзой, напряглось. Председатель жюри, полная женщина в костюме «рябинка», спросила:
— А что вы нам покажете, Анатолий? Небось, частушки про горючее?
— Частушки — это для слабаков, — отрезал дядя Толик. — Я вам покажу то, что спасло бы Советский Союз, если б в своё время дали трактористам спеть. Представляю номер: «Ода коленвалу, или Как я полюбил солярку в хлам».
С этими словами он сдернул брезент. На сцене оказался новенький, сверкающий смазкой, сложный механизм. Никто не понял, что это было. Смесь глушителя, клапана, старого аккордеона и газонокосилки. Дядя Толик гордо назвал это «Трактор-баян».
Лев Арнольдович брезгливо поднес ко рту надушенный платочек.
— Э-это… что? Оно звукоизвлекает?
— Оно, батенька, эвакуирует душу прямо в поле, — ответил Толик и нажал на красную кнопку.
И тут началось то, что в протоколах конкурса напишут как «инцидент тракторно-музыкальной природы». Дядя Толик сел верхом на своё изобретение, как на лошадь, и заиграл. Вернее, он не играл. Он издавал звуки. Из чрева «Трактор-баяна» вырвалась такая какофония, что у первой гардеробщицы остановились часы. Номер представлял собой симбиоз тарахтения дизеля на холодную, хрипов рации, вопля бензопилы и внезапно — виртуозного вальса на клавишах, к которым была прикручена стиральная доска.
Дядя Толик при этом пел. Пел он густым басом текст собственного сочинения:
Коленвал крутится ровно, как сердце моё,
Шестерёнка за шестерёнкой считает добро.
Ты прости меня, Шура, за масло на столе,
За ночные молитвы у трактора в тепле.
Я люблю тебя так, как любят рассвет на лугу,
Как последний подшипник в промёрзшем снегу.
Ты мой главный манометр, ты стрелка на ноль,
Без тебя я не трактор, а просто боль.
Припев (слегка сбавляя обороты, имитируя работу двигателя на малых оборотах):
Ода коленвалу и женским рукам,
Что стирают мой промасленный хлам.
Ты заводишь меня с пол-оборота, Шура,
Моя богиня, моя цензура.
Где мои шатуны – там твоя душа,
Без тебя, как без смазки, жизнь не будет хороша,
Да только быстро кончается и со скрипом,
А с тобой – даже плуг идёт по полю с улыбкой.
Зал замер. Бабушка Маня поперхнулась огурцом. Ветеринар Витя выронил свинью. Это создало невероятную полифонию. Толпа начала раскачиваться. Сначала медленно, как тростник на ветру, а потом — с амплитудой, угрожающей целостности фундамента ДК.
Культработник Семён попытался уйти за кулисы, но дядя Толик рывком поднял «Трактор-баян» на дыбы, проехался на нём до края сцены и выдал соло на пиле: «Джи-жи-жи-БАХ-тра-та-та-та-а-а!»
Лев Арнольдович, городской критик, сначала зажимал уши подушкой от стула, а потом вдруг замер. Глаза его остекленели. Он встал, медленно поднял руку в джазовой манере и всхлипнул:
— Это… это же футуризм! Это русский космизм на дизельном топливе! Я слышу здесь Стравинского, траченного молью и скрещенного с гусеницей ДТ-75!
Надо отдать должное дяде Толику: он не обращал внимания на критиков. Он вышел во второй куплет. Там были слова про КПД любви и карбюратор судьбы. Публика уже не сидела. Публика стояла. Плотник из местного цеха добрался до сцены и начал отбивать ритм молотком по металлической бочке. Доярки организовали подтанцовку, изображая руками вращение вентилей. Даже свинья Куська замолчала и уважительно хрюкнула в такт.
Кульминацией стало то, что трактор-баян чихнул, выпустил облако настоящего выхлопного газа (прямо в лицо первой шеренги жюри) и на боку у него загорелась табличка «Любите трактор — мать вашу!», сделанная из электродов.
Дядя Толик допел последний аккорд. В наступившей тишине было слышно, как где-то на заднем ряду упал потерявший сознание гармонист. Тишина длилась секунд десять. А потом зал взорвался. Это был не аплодисмент. Это был рев. Рев, сравнимый с запуском ракеты «Союз» или моментом, когда в сельпо завезли гречку. Бабульки плакали и кидали на сцену огурцы (в знак признания). Мужики молча сжимали кулаки и кивали — так в деревне выражают высшую степень одобрения.
Результаты конкурса объявили через час, пока откачивали артистического директора, который в припадке восторга попытался надеть на дядю Толика свой берет. Первое место — разумеется, Анатолий Вертутинский.
На вручении приза (мешок комбикорма и портативный радиоприёмник) дядя Толик скромно потупил взор и сказал в микрофон фразу, которая ушла в народ:
— Талант, он как навоз: если его вовремя не разбросать, толку не будет.
Кстати, после этого шоу дядю Толика пригласили на областное телевидение. Передача называлась «Играй, гармонь любимая, но с бензопилой». Он не поехал, сказал, что у него сев начинается и что «такое искусство показывать по ящику нельзя — там же дети есть». Вернулся в Вертутино, выгреб сеновал и теперь по вечерам обучает молодого тракториста Пашку игре на лобзике с применением голосовых связок.
Говорят, сейчас дядя Толик строит новое изобретение — «Культурный комбайн», который собирает не рожь, а аплодисменты. И если однажды вы услышите ночью в поле странные звуки, похожие на то, как Шопен ссорится с КамАЗом, — не бойтесь. Это просто дядя Толик репетирует. И у него, чёрт возьми, здорово получается.
А вы принимали участие в конкурсах самодеятельности? Делитесь в комментариях!
#ШоуТалантов #Деревня #ДядяТолик #ТетяШура #ДомКультуры #Гордость #Вертутино #Колхозники #Трактор #Солярка #Дизель #Песня #Ода #Любовь #ДеревенскийЮмор #Глубинка