Сразу важная оговорка: в этой публикации используются колоризированные версии архивных снимков.
Цвет здесь не стоит воспринимать как стопроцентную реконструкцию каждого платья, зонта или автомобильного кузова. Он нужен скорее для другого - чтобы фотографии Жака-Анри Лартига перестали казаться музейной далью и приблизились к обычному человеческому взгляду.
При этом сила этих кадров вовсе не в цвете. Даже в чёрно-белом виде они работают так, будто кто-то нажал на паузу посреди движения: машина летит мимо зрителя, женщина оборачивается на улице, собака подпрыгивает у воды, теннисистка зависает в воздухе, а пляжная сцена выглядит не как открытка, а как маленький кусок чужого лета.
Жак-Анри Лартиг родился во Франции в 1894 году. Фотографией он увлёкся ещё ребёнком: отец познакомил его с камерой около 1900 года, а в 1902-м подарил ему первый собственный фотоаппарат. С этого момента Лартиг начал почти навязчиво фиксировать всё, что составляло его мир: семейные прогулки, автомобили, летательные аппараты, игры, спорт, море, друзей, женщин, праздники и самые обычные мгновения, которые у него почему-то становились выразительнее парадных портретов.
Очень удобно назвать Лартига «фотографом счастливой жизни» и на этом успокоиться. Но такое определение немного обманывает. Он действительно снимал радость, движение, отдых, богатую буржуазную среду, красивые курорты и людей, которым явно было чем заняться, кроме выживания. Но интересен он не этим. Лартиг умел ловить тот момент, когда жизнь ещё не успела превратиться в позу.
Скорость, которая смешно спорит с техникой
В юности Лартиг был буквально окружён техническими чудесами начала XX века. Автомобили, аэропланы, самодельные конструкции, гонки, механические игрушки взрослого мира - всё это появлялось перед ним не как привычная инфраструктура, а как новая магия.
Для нас машина давно стала способом доехать до магазина. Для него автомобиль был событием, почти цирковым номером на колёсах.
И вот тут начинается главное. Лартиг не просто фотографировал автогонки как спортивный репортёр. Он пытался передать ощущение скорости, хотя техника того времени сама сопротивлялась. Камера не была нынешним телефоном, который щёлкает всё подряд и потом ещё услужливо делает картинку «красивее». Каждый удачный кадр с движением требовал чутья, реакции и некоторой доли удачи.
Знаменитый эффект у Лартига - когда машина будто искривляет пространство вокруг себя - не выглядит технической ошибкой. Наоборот, в этом вся прелесть.
Мир на снимке не стоит ровно, потому что скорость уже успела его сдвинуть. Машина пролетает, зритель не успевает подготовиться, колёса становятся овальными, фигуры на фоне тянутся в сторону. Комментарий «ну поймал движение, а смысл-то в чём?» здесь как раз полезен: смысл в том, что фотография вдруг начинает показывать не предмет, а ощущение.
Лартиг снимал автомобильные состязания, ранние полёты, теннис, лыжи, прыжки, прогулки и игры. Его фотографии движения сейчас находятся в музейных коллекциях, включая MoMA, где среди работ Лартига представлены кадры с автогонками, пляжами, Булонским лесом и ранними экспериментами с техникой.
Женщины у Лартига: не глянец, а мимолётность
Женщины у Лартига часто выглядят так, будто фотограф не успел превратить их в «образ», и слава богу. Они сидят, лежат, смеются, читают, выходят из комнаты, поправляют одежду, отдыхают на солнце, смотрят куда-то мимо камеры. В них есть не только красота, но и движение характера.
В комментариях к таким подборкам почти неизбежно появляется грубоватое «любил машины и женские ножки». Формально зритель что-то уловил, но сказал слишком плоско. Лартиг действительно часто снимал женскую пластику, силуэты, платья, пляжные костюмы, жесты и походку. Только интереснее не то, что он видел «ножки», а то, как он видел ритм тела в кадре.
Его женщины редко напоминают застывшие салонные портреты. Даже когда поза явно красивая, в ней остаётся ощущение секунды. Сейчас она лежит на диване, через минуту встанет. Сейчас смотрит в объектив, через мгновение отвернётся. Сейчас смеётся на пляже, а дальше кадр уже закончится, и зрителю придётся самому додумывать продолжение.
Море у Лартига не похоже на рекламный буклет. Там нет обязательной безупречности, где каждый зонтик стоит по линейке, а каждый отдыхающий выглядит как модель из каталога.
Наоборот, пляж у него живёт: кто-то лениво читает, кто-то смеётся, кто-то awkwardly устроился на солнце, кто-то идёт по берегу, собака прыгает так, будто именно она главный герой французского курорта.
Пляжные фотографии Лартига хороши тем, что они не объясняют лето. Они его просто показывают. Не через фразу «беззаботная эпоха», а через отдельные мелочи: ткань зонта, свет на коже, пустой берег, вода, тень, странная поза, морской ветер, человек, который на секунду забыл, что его снимают.
Отдельно хочется отметить кадры с зонтами. В комментариях читатели как раз выделяли «девушку под зонтами» как одну из самых сильных работ. И понятно почему. Там почти нет события, зато есть ритм: полосы, ткань, свет, фигура, ощущение защищённого маленького пространства посреди пляжа. Хорошая фотография не всегда нуждается в драме. Иногда ей достаточно правильно поставленного зонта и человека, который оказался в нужной точке кадра.
Спорт, где важна не победа, а странность секунды
Спорт у Лартига не героический. Он не делает из спортсменов бронзовые памятники самим себе. Скорее он ловит момент, когда тело смешно спорит с гравитацией. Теннисистка взлетает над кортом. Лыжница оказывается в позе, которую комментаторы немедленно превращают в шутку. Девочка подпрыгивает так, будто на секунду решила отменить законы физики.
Именно поэтому эти снимки так хорошо стареют. Официальная спортивная фотография часто устаревает вместе с формой, инвентарём и причёсками. А у Лартига важнее другое - нелепая красота движения. Тело ещё не приземлилось, лицо ещё не успело вернуть контроль, платье или костюм живут собственной жизнью, фотограф уже нажал кнопку.
Такие кадры легко назвать случайными. Но случайность в фотографии не отменяет мастерства. Наоборот, хороший фотограф отличается от обычного владельца камеры тем, что умеет вовремя оказаться рядом со случайностью и не испортить её чрезмерным желанием сделать «красиво».
Почему Лартиг стал знаменитым поздно
Удивительно, но широкое признание пришло к Лартигу не в юности. Долгое время он был скорее человеком, который фотографирует собственную жизнь, чем «великим автором» в строгом музейном смысле. Он занимался живописью, вёл дневники, снимал близких, отдых, спорт, светскую среду и всё то, что его радовало или удивляло.
Его ранние фотографии по-настоящему открыли широкой публике только в 1960-е, когда MoMA показал его работы в Нью-Йорке. Позднее Лартиг передал свой фотографический архив Франции: в 1979 году он пожертвовал государству свою коллекцию, сохранением и популяризацией которой занимается Donation Jacques Henri Lartigue.
В этом есть занятный парадокс. Человек десятилетиями снимал «для себя», а потом оказалось, что именно это «для себя» и стало самым ценным. Не заказ, не рекламная вылизанность, не придуманная биография кадра, а личная визуальная память. Лартиг как будто всю жизнь составлял дневник из мгновений, а потом зрители обнаружили, что в этом дневнике есть целая эпоха.
Портреты, странные сцены и поздняя театральность
Последние кадры подборки уходят уже не только в спорт и пляжную хронику, но и в более театральную область. Человек у моря, силуэт на фоне волн, рука в полумраке, девушка рядом с зеркальным шаром. Кадр с зеркальным шаром читатели тоже выделяли отдельно, и тут трудно спорить: работа действительно эффектная. В ней есть и мода, и кино, и лёгкий холодок странности.
Лартиг вообще умел быть лёгким без пустоты. Его фотографии часто выглядят простыми, но простота обманчива. Кажется, что он просто снимал красивых людей на отдыхе. Потом начинаешь рассматривать внимательнее и видишь: композиция держится на точном жесте, силуэт работает против фона, движение поймано на самой странной доле секунды, а смешная деталь оказывается важнее всей «красоты».
Наверное, поэтому его снимки так легко обсуждать. Один зритель видит в них мастерство. Другой - просто старые красивые картинки. Третий раздражается: «а смысл?» Четвёртый зависает на одном кадре и не может объяснить, почему он нравится. Для Дзена, кстати, это лучший вариант. Когда фотография не просто украшает текст, а провоцирует разговор.
Лартиг без музейного занудства
Главная ошибка в разговоре о Лартиге - начинать слишком торжественно. Мол, великий мастер, гений мгновения, предвестник современной визуальности, уникальный свидетель эпохи. Всё это можно сказать, но читатель в Дзене на третьей такой фразе обычно мысленно уходит пить чай.
Лартиг интереснее, когда говорить о нём проще. Мальчик из обеспеченной французской семьи получил камеру и начал фотографировать всё, что казалось ему живым. Машины, аэропланы, игры, собак, женщин, море, прыжки, падения, странные позы, зонт на пляже, человека у воды. Он не пытался каждый раз произвести шедевр. Он пытался удержать секунду.
А вот секунды у него, как назло, часто получались лучше чужих тщательно выстроенных композиций.
Фотографии Жака-Анри Лартига хороши не тем, что они «старинные». Старых снимков много, и возраст сам по себе ещё не делает кадр интересным. У Лартига цепляет другое: ощущение, что человек с камерой не опоздал.
Машина ещё не вылетела из кадра. Девушка ещё не отвернулась. Собака ещё в воздухе. Теннисистка ещё не приземлилась. Зонт ещё держит тень. Море ещё не стало просто фоном. Всё происходит прямо сейчас, хотя этому «сейчас» уже больше ста лет.
Вопрос к читателям: Какой Лартиг вам ближе - с автогонками и скоростью, с пляжами и девушками или со странными кадрами, где будто случайно поймалась сама жизнь?