Оля поставила телефон на держатель в семь вечера, когда за окном уже стемнело по-настоящему — не по-осеннему нехотя, а сразу, будто кто-то задёрнул штору. Октябрь. В машине пахло освежителем «Новая машина» из пятёрочки и немного — кофе из термоса, который она забыла в бардачке ещё с утра.
Заказ пришёл сразу. Улица Малышева, дом восемь. Пешком две минуты от торгового центра.
Оля тронулась.
Таксовала она третий месяц. Не то чтобы хотела. Просто в марте её сократили из бухгалтерии вместе с ещё тремя людьми, и новую работу она не нашла — не потому что не искала, а потому что в сорок два года с опытом работы в одной конторе двенадцать лет брать не торопились. Муж, Серёжа, работал, но его зарплаты хватало ровно на ипотеку и продукты. На кружок Маши — дочке было девять — уже не хватало. На репетитора по английскому — тем более.
Поэтому Оля купила регистратор, поставила приложение и стала возить людей.
Первые недели было стыдно. Потом прошло. Люди садились, ехали, выходили. Большинство молчали. Некоторые говорили по телефону. Однажды подвыпивший мужчина в пальто всю дорогу читал ей вслух стихи Пастернака, и это было почти хорошо. Однажды женщина с маленьким ребёнком заплакала на заднем сиденье тихо, не прося ни помощи, ни внимания, — и Оля включила радио чуть громче, чтобы дать ей побыть одной.
В этот вечер она успела сделать четыре поездки. Немного — вечерний час пик уже схлопнулся, а ночного она не ждала. Завтра с утра Машу надо было везти к врачу.
Пассажирка вышла из подъезда ровно тогда, когда Оля подъехала. Молодая — лет двадцать пять, может, чуть больше. В светлом пуховике, с большой сумкой через плечо. Волосы тёмные, убраны в хвост. Красивая. Оля отметила это без зависти, просто как факт, как отмечала погоду.
— Добрый вечер, — сказала пассажирка, садясь.
— Добрый, — ответила Оля и нажала «начать поездку».
Навигатор проложил маршрут. Улица Репина, потом через мост, потом на Уралмаш. Минут двадцать пять.
Первые пять минут ехали молча. Оля не любила навязывать разговор. Некоторые водители, она знала, болтали всю дорогу — о погоде, о ценах, о политике. Она не умела так. Да и не хотела.
Пассажирка смотрела в окно. Город в октябре выглядел устало — мокрый асфальт, жёлтые пятна фонарей, редкие прохожие с поднятыми воротниками.
— Холодно сегодня, — сказала девушка ни к кому.
— Да, — согласилась Оля. — К выходным обещают снег.
— Уже? — Девушка, кажется, удивилась. — Рано в этом году.
— В прошлом году в октябре тоже было.
Помолчали. Оля остановилась на красном. Рядом стояла маршрутка, в ней сидели люди с одинаково усталыми лицами.
— Вы давно таксуете? — спросила пассажирка.
— Три месяца.
— И как?
— Нормально, — сказала Оля.
Это было не совсем правдой и не совсем ложью.
Девушка замолчала. Оля слышала, как та достала телефон, что-то начала печатать, потом убрала.
— Можно музыку? — спросила она.
— Конечно.
Из динамиков потекло что-то тихое, джазовое. Оля не знала, кто это, но мелодия была приятная. Они ехали через мост. Внизу чернела река, отражая фонари длинными жёлтыми полосами.
— Красиво, — сказала пассажирка, глядя вниз. — Я каждый раз на этом мосту смотрю на воду. Не могу не смотреть.
— Я тоже, — призналась Оля.
Это было правдой.
Они съехали с моста. Начинался район, который Оля не очень любила возить ночью — длинные прямые улицы, мало освещения, иногда пьяные компании. Но сейчас было рано, и всё выглядело мирно.
— Вы из центра едете? — спросила пассажирка. — В смысле, оттуда возили кого-то?
— Да, несколько поездок.
— Устаёте?
— Привыкла.
Девушка снова помолчала. Потом сказала, как будто само вырвалось:
— Я сегодня из гостей. У одного человека была. Хороший вечер получился. Жалко, что заканчивается.
— Бывает такое, — сказала Оля.
— Вы знаете, как это — когда хочется, чтобы время остановилось? Прямо вот сейчас, в этой точке?
— Знаю, — ответила Оля.
Хотя на самом деле давно уже не знала. Давно уже не было таких точек, где хотелось бы остановиться. Дни шли один за другим, похожие, как страницы в скучной книге. Утром Маша, школа, магазин. Вечером — либо цифры в таблицах, пока была работа, либо вот это — дорога, навигатор, чужие маршруты.
Серёжа последние месяцы приходил поздно. Говорил — проект, дедлайн, завал. Она верила. Точнее, не думала об этом, потому что думать было некогда.
— Он женат, — сказала вдруг пассажирка. Тихо, почти себе под нос. — Человек, у которого я была. Я знаю, что это неправильно. Но иногда мне кажется, что правильное и неправильное — это просто слова.
Оля не ответила. Она смотрела на дорогу.
Навигатор сказал: «Через триста метров поверните направо».
— Вы меня осуждаете? — спросила девушка. Голос у неё был ровный, без вызова.
— Нет, — сказала Оля.
— Большинство осуждает.
— Я не большинство.
Это тоже было правдой. Оля за три месяца возила всяких людей. Молодых парней, которые ехали к девушкам, не к жёнам. Пожилых женщин с пакетами. Людей, которые плакали. Людей, которые смеялись. Она давно перестала делить их на правильных и неправильных. Каждый вёз в машине своё.
— Его зовут Сергей, — сказала пассажирка. — Мы познакомились полгода назад. Я понимаю, что у него семья, ребёнок. Но он говорит, что дома давно всё... — она замолчала. — Ну, вы понимаете.
Оля понимала.
Навигатор сказал: «Через двести метров поверните налево на улицу Победы».
Оля повернула.
Внутри неё что-то сжалось — не резко, не болезненно, а как сжимается что-то давно привычное. Как старый шрам, когда меняется погода.
Сергей. Полгода. Семья, ребёнок.
Она подумала о Серёже. О его поздних возвращениях. О том, как он последнее время не смотрел ей в глаза за ужином. Списывала на усталость. На проект. На то, что сама стала другой — вечно занятой, вечно считающей деньги, вечно думающей о завтра.
— У него жена хорошая? — спросила пассажирка. — Вы не подумайте, я не из любопытства. Просто... я иногда думаю о ней. Пытаюсь представить.
Оля молчала.
— Он о ней почти не рассказывает, — продолжала девушка. — Говорит только, что она сильная. Что она справится, если что. — Маленькая пауза. — Это, наверное, странно звучит.
— Ничего странного, — сказала Оля.
Голос у неё был ровный. Она сама удивилась.
Навигатор: «Вы прибыли в пункт назначения».
Оля остановила машину у большого серого дома. Подъезд с домофоном, детская площадка сбоку, припаркованные машины вдоль бордюра. Обычный двор. Таких в городе тысячи.
— Спасибо, — сказала пассажирка, потянувшись к ручке двери.
— Пожалуйста.
Девушка уже открыла дверь, потом обернулась.
— Вы молчаливая. Это хорошо. Приятно было ехать.
— И вам, — сказала Оля.
Дверь закрылась. Девушка пошла к подъезду, не оглядываясь. Пуховик светлел в темноте, как маленький фонарь.
Оля сидела и смотрела, как она набирает код. Как дверь открывается и закрывается за ней.
Потом посмотрела в навигатор. Новых заказов не было.
Она достала телефон из держателя. Нашла в контактах «Серёжа». Посмотрела на его имя. Большим пальцем пролистала историю звонков — когда последний раз он звонил ей первым? Она не могла вспомнить.
Позвонить?
Что спросить?
Она убрала телефон. Взяла термос с заднего сиденья — кофе был давно холодный, — сделала глоток.
За окном шёл мелкий дождь. Не сильный, почти невидимый. Такой, который не замечаешь, пока не намокнешь.
Оля включила дворники. Они прошли раз, другой по стеклу, размазывая мелкие капли.
Телефон тихо звякнул. Новый заказ. Проспект Космонавтов, дом двенадцать.
Она приняла заказ. Тронулась.
Город был большой. В нём жили тысячи людей. Каждый из них куда-то ехал. Каждый что-то вёз в себе — радость, усталость, тайну, вину. Оля возила их туда, куда они просили.
Сама она пока не знала, куда ехать.
---
Дома была половина одиннадцатого.
Маша спала. Оля заглянула к ней — тихая комната, тусклый ночник в виде облака, одеяло сбилось на сторону. Оля поправила его, постояла минуту.
Дочка во сне была похожа на Серёжу — та же линия носа, те же густые брови. Оля смотрела на неё и думала ни о чём конкретном. Или обо всём сразу.
В коридоре скрипнула дверь. Серёжа.
— Поздно сегодня, — сказал он, снимая куртку. Голос усталый. Обычный.
— Ты тоже, — сказала Оля.
— Проект. — Он потёр лицо ладонями. — Сдаём в пятницу, ещё конь не валялся.
Оля смотрела на него. На привычное лицо, которое знала двенадцать лет. На щетину, которую он брил нерегулярно. На то, как он вешает куртку — всегда криво, один крючок так и не попадает в петлю.
— Есть будешь? — спросила она.
— Нет, поздно уже. Лягу.
— Хорошо.
Он прошёл в ванную. Оля слышала, как шумит вода.
Она встала у окна. Дождь всё шёл — мелкий, почти невидимый.
Светлый пуховик в темноте. Дверь подъезда, которая открылась и закрылась.
«Он говорит, что она сильная. Что справится, если что».
Оля не знала, сильная ли она. Никогда об этом не думала. Просто делала то, что надо было делать. Вставала утром. Отводила Машу. Искала работу. Когда не нашла — села за руль. Возила людей.
Можно было пойти в ванную и спросить.
Можно было сказать: я знаю.
Можно было заплакать — но слёз почему-то не было. Только та же тихая сжатость где-то внутри, как старый шрам при смене погоды.
Она отошла от окна. Налила воды. Выпила.
За стеной Маша тихо дышала во сне.
Серёжа вышел из ванной. Прошёл мимо — «спокойной ночи» — и скрылся в спальне.
Оля ещё немного постояла на кухне.
Потом взяла телефон. Открыла приложение. Поставила статус «не на линии».
Завтра Машу к врачу. Потом — посмотрим.
Она выключила свет и пошла спать.
---
Утром Оля проснулась раньше будильника.
Серёжа ещё спал — лежал на своей стороне, лицом к стене. Оля смотрела на него несколько секунд. Просто смотрела.
Потом встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Достала Машину кружку с котятами, свою — обычную белую.
Пока грелась вода, она сидела за столом и смотрела в окно. Там, за стеклом, лежал октябрьский город — серый, мокрый, медленно просыпающийся. По двору шла женщина с собакой. Собака тянула поводок к луже.
Оля думала о том, что надо позвонить в поликлинику — уточнить, взяли ли они талон. О том, что Маше нужны новые ботинки — те промокают. О том, что в холодильнике кончился сыр.
Она думала об этом, и это было привычно, это она умела.
Другое — то, что возникло вчера в машине, в темноте, под мелким дождём — это она пока не умела. Не знала, что с ним делать. Куда положить.
Закипел чайник.
Оля встала. Заварила чай. Налила в обе кружки.
Серёжина стояла рядом с её кружкой.
Она пила свой чай и смотрела на его кружку.
Потом встала, вылила из неё чай обратно в чайник. Поставила кружку в шкаф.
В коридоре послышались Машины шаги — шаркающие, сонные.
— Мам, мы сегодня к врачу?
— Да, солнышко. Умывайся, завтракать будем.
— А потом школа?
— Нет, сегодня нет. После врача домой.
— Ура, — сказала Маша без особого энтузиазма, сонно.
Оля улыбнулась. Поставила хлеб в тостер.
День начинался.
---
В поликлинике была очередь. Сидели молча — Оля листала что-то в телефоне, Маша рисовала в блокноте, который всегда таскала с собой. Рисовала кошек. Всегда кошек.
— Мам, — сказала Маша, не отрываясь от рисунка.
— Что?
— Ты вчера поздно приехала?
— Не очень. Ты уже спала.
— Ты устала?
— Немного.
Маша кивнула. Дорисовала кошке хвост.
— Пап вчера тоже поздно? — спросила она.
— Да.
— Он вчера на ужин не пришёл. Я ждала.
Оля посмотрела на дочь. Маша смотрела в блокнот.
— Он работает, — сказала Оля. — Сдача проекта.
— Я знаю, — сказала Маша.
По голосу было непонятно, верит она или нет. Девять лет — это возраст, когда дети уже слышат то, чего им не говорят.
Вышла медсестра:
— Соколова Мария?
— Мы, — сказала Оля, вставая.
Маша убрала блокнот в рюкзак, взяла Олину руку. Просто так. Не потому что боялась врача — давно уже не боялась. Просто взяла.
Оля сжала её ладонь.
Маленькая, тёплая. Пальцы с остатками карандашной крошки.
Они пошли в кабинет.
---
Домой вернулись к двенадцати. Серёжи не было — ушёл на работу раньше, чем они встали. Оставил записку на холодильнике: «Сегодня очень поздно буду. Не ждите».
Маша прочитала записку, ничего не сказала. Пошла в комнату.
Оля сняла куртку. Повесила правильно, на оба крючка.
Она постояла в коридоре.
Потом достала телефон. Не Серёжин контакт — другой. Подруга Наташа, с которой не виделись месяца четыре.
«Наташ, ты сегодня свободна вечером? Надо поговорить».
Ответ пришёл через три минуты:
«Да! Давай приходи, у меня как раз вино открытое стоит и скучает».
Оля написала: «Приду в семь».
Убрала телефон.
На кухне начала греть суп — Маше обедать. Мешала деревянной ложкой, смотрела, как поднимаются пузыри.
Она не знала ещё, что скажет Наташе. Может быть, просто посидит. Выпьет вино. Это тоже что-то.
Она не знала ещё, что будет с ней и Серёжей. Не знала, будет ли разговор сегодня ночью, когда он придёт, или завтра, или через неделю. Не знала, что он скажет. Не знала, что скажет сама.
Знала только, что Маше нужны новые ботинки. Что в пятницу надо оплатить ипотеку. Что завтра, если не будет Машиного врача, можно выйти на линию с утра — утренние поездки хорошие, люди едут на работу, спокойные, молчаливые.
Суп закипел.
Оля убавила огонь.
За окном октябрь продолжался — серый, терпеливый, нескончаемый, как всё, что надо просто пережить, чтобы однажды наступило другое.
Она позвала дочь обедать.
---
Наташа жила в пятнадцати минутах езды — в старом доме на Ленина, на третьем этаже, в квартире, которую давно пора было отремонтировать, но Наташа говорила, что ей нравятся эти стены. Они помнят.
Оля приехала в начале восьмого — задержалась, потому что Маша попросила почитать вслух перед сном. Читали про девочку, которая нашла в лесу лисёнка. Маша уснула на пятой странице, и Оля ещё немного посидела рядом, в темноте, пока не убедилась, что сон глубокий.
Наташа открыла дверь сразу — будто стояла и ждала.
— Ну наконец, — сказала она, отступая, пропуская Олю. — Я уже почти весь сыр съела от волнения.
— Ты не умеешь волноваться молча, — сказала Оля.
— Не умею, — согласилась Наташа. — Проходи, раздевайся.
Квартира была маленькая и тёплая. На кухне горел жёлтый свет, на столе стояла бутылка красного и тарелка с нарезанным сыром — не весь съела, значит. Из колонки что-то играло вполголоса, что-то без слов.
Оля сняла куртку, прошла на кухню. Привычно — она здесь бывала тысячу раз.
— Наливать? — спросила Наташа.
— Да.
Сели. Наташа налила обеим. Смотрела на Олю внимательно, но без лишних вопросов. Умела так — ждать.
— Я вчера везла девушку, — сказала Оля. — Молодую. Она сама мне рассказала, что едет от любовника. Что он женат, есть семья, ребёнок. — Пауза. — Его зовут Сергей.
Наташа не сразу ответила.
— Ты уверена? — спросила она наконец.
— Нет. — Оля покрутила бокал в руках. — В том-то и дело, что нет. Она не называла фамилию. Не описывала его. Просто имя и то, что у него жена и ребёнок. Таких Сергеев в городе — не сосчитать.
— Но ты думаешь, что это он.
— Я не знаю. — Оля поставила бокал. — Я не знаю, что я думаю. Я ехала домой после этой поездки и думала: может, совпадение. Конечно, совпадение. А потом пришла домой и посмотрела на него, и он... — она остановилась.
— Что?
— Он как обычно. Сказал «спокойной ночи» и лёг спать. — Оля усмехнулась, но невесело. — Вот в этом всё дело. Он был совершенно как обычно.
Наташа молчала. Пила вино. Оля ценила в ней это — не торопилась с советами, не говорила «ой, да всё нормально» и не говорила «немедленно разводись». Просто слушала.
— Я почему-то не заплакала, — сказала Оля. — Ни вчера, ни сегодня. Думаю — должна заплакать, а не получается. Просто... пусто как-то.
— Это не пусто, — сказала Наташа. — Это шок.
— Не похоже на шок. Я спокойно спала. Утром встала, поехала с Машей к врачу. Сварила суп.
— Именно, — сказала Наташа. — Именно поэтому. Когда слишком больно, тело сначала не реагирует. Потом реагирует. Ты его ещё спросишь?
— Не знаю.
— Надо спросить.
— Что спросить? — Оля посмотрела на подругу. — «Серёж, случайно не ты вчера моей пассажирке мозги полоскал, что жена сильная?» Так?
Наташа поморщилась.
— Ты же не знаешь точно.
— Не знаю. В этом и проблема. Если это не он — я скажу что-то страшное, чего нельзя отмотать назад. Если это он — он соврёт, и я опять ничего не буду знать. Только буду знать, что он может врать в глаза.
— Он и сейчас может врать тебе в глаза.
— Может, — согласилась Оля.
Помолчали. За окном было темно. Фонарь во дворе мигал — это Наташа давно хотела пожаловаться в управляющую компанию, да руки не доходили.
— Расскажи мне про неё, — сказала Наташа. — Как она выглядела?
— Молодая. Красивая. Тёмные волосы. В светлом пуховике. — Оля думала. — Не злая. Вот что странно — она не показалась мне злой. Она, по-моему, сама не очень понимает, что делает. Она говорила, что думает о жене. Пытается её представить.
— А ты?
— Что я?
— Ты думала, что она тебя везёт?
Оля посмотрела в стол.
— Нет. В момент — нет. Я думала: вот ещё один человек с чужой тайной в кармане. У меня каждый второй пассажир с тайной. Везут их с собой, как багаж, а я вожу их. — Пауза. — Это дошло потом. Когда она вышла и я осталась одна в машине.
— Что ты почувствовала?
— Холод, — сказала Оля. — Такой, знаешь, изнутри.
Наташа снова налила ей вина.
— Ты не обязана сейчас ничего решать, — сказала она.
— Я знаю.
— Это может оказаться не он.
— Знаю.
— И если он — это не значит, что надо сразу...
— Наташ, — перебила Оля. — Я слышу тебя. Правда. Мне просто надо было сказать это вслух кому-то. Чтобы не носить одной.
— Понимаю.
— Вот и всё.
Они ещё долго сидели на кухне. Говорили — и про это, и про другое. Наташа рассказала, что её дочка, которая живёт в Москве, ждёт ребёнка. Оля слушала, задавала вопросы. Это было хорошо — думать о чьей-то новой жизни, которая только начинается.
Ушла Оля около десяти.
Наташа провожала её до лифта.
— Ты позвони мне, — сказала она. — Когда решишь, что делать. Или когда не решишь. Просто так позвони.
— Позвоню, — пообещала Оля.
Лифт был старый, скрипел. Оля ехала вниз и смотрела на своё отражение в царапаном зеркале на дверце. Лицо знакомое, своё. Немного усталое. Обычное.
«Она сильная», — вспомнила она.
Вышла на улицу. Ночь была холодная, пахло мокрым листом и какой-то далёкой сыростью — то ли рекой, то ли просто октябрём.
Оля дошла до машины. Открыла. Села.
Несколько минут просто сидела.
Потом завела двигатель.
---
Серёжа не пришёл до двенадцати. Пришёл в начале первого, когда Оля уже лежала в постели, но не спала. Лежала и слушала темноту.
Он разделся в коридоре — она слышала, как снимает куртку, как идёт в ванную. Вода шумела долго.
Потом он вошёл в спальню. Постоял — она чувствовала это даже с закрытыми глазами, ощущение чужого присутствия в темноте. Потом лёг. Повернулся к стене.
— Оль, — сказал он тихо.
Она не ответила.
Он подождал. Решил, наверное, что спит.
— Оль, — повторил он. Ещё тише.
— Что? — сказала она.
Тишина.
— Ничего, — сказал он наконец. — Спи.
Она лежала и смотрела в потолок. В темноте потолок был серый, почти невидимый.
Серёжа через несколько минут начал дышать ровнее. Засыпал.
Оля лежала ещё долго.
Думала о том, что завтра надо записаться в обувной магазин насчёт Машиных ботинок. О том, что пятница — дедлайн по ипотеке, и надо проверить счёт. О том, что если выйти на линию в субботу с утра, можно сделать нормальную выручку — суббота утром хорошая, люди едут на дачи, в магазины, никуда не торопятся.
Потом думала о мосте. О том, как снизу отражаются фонари — длинными жёлтыми полосами по чёрной воде.
«Я каждый раз на этом мосту смотрю на воду. Не могу не смотреть».
Оля тоже не могла не смотреть. Никогда не могла. Что-то в этом было важное — остановиться на мосту, посмотреть вниз, убедиться, что река есть. Что течёт.
Она наконец закрыла глаза.
---
Прошло две недели.
Оля не спрашивала. Серёжа не говорил.
Они жили как жили — утром Маша, школа, ужин, ночь. Серёжа иногда приходил вовремя, иногда поздно. Оля возила людей, считала выручку, перевела Маше на кружок рисования.
Ботинки купили. Коричневые, на липучках, с небольшим каблуком — Маша выбирала сама и выбрала серьёзно, примерив, кажется, штук семь пар.
Однажды вечером Серёжа помыл посуду без просьбы. Оля стояла рядом и вытирала. Он что-то говорил — про работу, про коллегу, который опять напортачил с отчётом. Оля кивала.
Они стояли рядом у раковины, и это было похоже на всё прошлое — двенадцать лет такой же близости, такого же расстояния.
— Устала? — спросил он.
— Немного.
— Ты хорошо выглядишь. Серьёзно.
Оля взглянула на него. Он смотрел не на неё — на тарелку, которую вытирал. Но сказал.
— Спасибо, — ответила она.
И больше ничего.
Тот разговор, который должен был состояться, не состоялся. Может быть, ещё состоится. Может — нет. Оля пока не знала, что правильно. Не знала, хочет ли знать правду — настоящую, с именами и датами. Не знала, что с ней сделает эта правда.
Знала только, что та девушка в светлом пуховике — где бы она сейчас ни была — тоже ничего не знает про неё. Едет в такси или на автобусе, думает о своём, не подозревает, что та водитель, которая везла её через мост, слушала и молчала. Что та женщина — это и есть жена.
Или не подозревает.
А может, и подозревает.
Люди иногда знают больше, чем говорят. Иногда меньше, чем думают.
---
В пятницу вечером Оля выехала на линию пораньше. Взяла термос с нормальным кофе — горячим, свежим. Поставила на держатель телефон.
Первый заказ пришёл быстро. Улица Тургенева, везти на вокзал. Мужчина лет шестидесяти с чемоданом. Сел тяжело, сказал «добрый вечер», убрал телефон в карман и больше ни разу в него не заглядывал. Просто смотрел в окно на город.
Оля везла его через центр. Проехали мимо парка — там горели фонари, оранжевый свет падал на голые ветки. Проехали мимо театра — у входа толпились люди перед спектаклем, женщины в нарядных пальто, мужчины в шарфах.
— Хороший город, — сказал мужчина вдруг. Ни к кому. Или к ней.
— Да, — согласилась Оля.
— Я двадцать лет здесь прожил. Теперь к сыну, в Питер. Он зовёт — переезжай. — Мужчина усмехнулся. — А я не знаю. Прикипел.
— К городу?
— К городу. К дому. К привычкам. — Он помолчал. — Глупо, наверное.
— Нет, — сказала Оля. — Не глупо.
Довезла его до вокзала. Он вышел, попрощался коротко, взял чемодан и пошёл к входу — медленно, но прямо. Оля смотрела ему вслед секунду, потом приняла следующий заказ.
Вечер был длинный и ровный. Много коротких поездок. Молодёжь — куда-то на вечеринку. Пожилая пара — в магазин, потом домой. Женщина с пакетами из аптеки — молчала всю дорогу, смотрела в окно, держала пакет на коленях обеими руками.
Около девяти Оля проехала по мосту.
Остановиться нельзя было — поток. Но она посмотрела вниз, в ту секунду, когда это было возможно.
Река была там. Тёмная, спокойная.
Фонари отражались. Длинные жёлтые полосы.
Оля смотрела на них и думала: вот я еду. Вот я здесь. Ещё один день.
Это было не радостно и не грустно. Это было просто.
Мост кончился, начался следующий район. Навигатор сказал повернуть направо.
Оля повернула.
---
Домой она приехала около одиннадцати.
Серёжи не было — он предупредил, что будет у приятеля, поздно. Маша спала.
Оля разделась. Пошла в кухню, выпила воды. Постояла у окна.
Двор был тихий. Один фонарь светил, другой — нет, перегорел. Чья-то кошка сидела на подоконнике первого этажа и смотрела на улицу.
Оля смотрела на кошку.
Кошка смотрела на улицу.
Потом кошка зевнула, потянулась и ушла в глубину комнаты.
Оля улыбнулась. Тихо, почти незаметно — для себя.
Она убрала со стола Машины карандаши, которые та оставила с вечера. Поставила их в стакан. Посмотрела на рисунок — кошка, опять кошка, с очень серьёзными глазами и пушистым хвостом.
Маша рисовала хорошо. Лучше, чем Оля в её возрасте.
Оля положила рисунок ровно, чтобы не помялся.
Потом выключила свет и пошла спать.
За окном октябрь кончался. Скоро придёт ноябрь — серый, долгий, сырой. Потом декабрь. Потом зима, белая, и снег, который прикроет всё это — мокрый асфальт, голые ветки, припаркованные машины вдоль бордюра.
А под снегом всё останется. Останется и будет ждать.
Оля это знала.
Она ложилась спать.
Завтра — суббота. С утра — на линию. Выручка хорошая в субботу.
А дальше — посмотрим.