- Если и дальше будешь психовать и хлопать дверью, у тебя просто лопнет сосуд в голове, Николай Петрович, и мы будем разговаривать уже в реанимации, - врач-терапевт Ксения Сергеевна даже не подняла глаз от медицинской карты. - Давление сто семьдесят на сто. В шестьдесят пять лет это не шутки. Таблетки ты пьешь через раз, я же вижу по анализам.
Николай Петрович сердито дернул плечом, поправляя старую затертую куртку. Руки его, привыкшие за сорок лет работы на заводе к тяжелым гаечным ключам и деталям, заметно подрагивали на коленях.
- Не от таблеток у меня давление, Ксения Сергеевна, - глухо буркнул он, глядя в чистый пластиковый подоконник кабинета. - А от жизни такой. На пенсию выгнали, дома тоска смертная. Дочка с зятем только и знают, что про квартиру заводить разговор. Чувствую себя лишним предметом в собственном доме.
Терапевт наконец отложила ручку, вздохнула и посмотрела на него поверх очков. Глаза у неё были уставшие, но внимательные.
- Значит так, Петрович. Мелкая моторика. Это твое спасение сейчас. Нужно занять руки и голову, чтобы сосуды расслабились, и дурные мысли наружу вышли. В нашем районном доме культуры открылся кружок. Называется как-то чудно, вроде «Петелька к петельке». Иди туда.
Николай Петрович даже приподнялся со стула от возмущения.
- Куда? К бабкам? Нитки мотать? Ксения Сергеевна, я сорок лет на сборке крупноузловой отпахал! Меня мужики в гаражах засмеют, если увидят с пряжей!
- Мужики твои в гаражах половина уже на кладбище, а вторая половина туда собирается, - отрезала врач, вкладывая в его карту новый бланк рецепта. - А тебе жить надо. Дочь внуков родит - нянчить кто будет? Шагом марш в ДК. И чтобы через две недели пришел с нормальным давлением. Свободен.
***
Николай Петрович вышел из поликлиники, сплюнул в урну и побрел в сторону дома. Погода стояла серая, асфальт под ногами был мокрым и липким. Внутри всё клокотало от обиды. Завод закрыли на реконструкцию, его, как предпенсионера, вежливо попросили «по собственному». Год назад не стало Веры - его жены, с которой они прожили тридцать пять лет. Квартира опустела, покрылась тонким слоем пыли, которую он раз в неделю лениво гонял старой тряпкой.
У подъезда стояла знакомая машина зятя. Николай Петрович нахмурился, достал ключи. Предчувствие было нехорошим.
Дочь Инна сидела на кухне и перебирала старые коробки с обувью, которые хранились на антресолях.
- О, папа, привет, - Инна даже не повернулась, продолжая вытаскивать на свет старые Верины туфли. - Мы тут с Вадиком решили у тебя немного разобрать. Зачем тебе этот хлам? И вообще, мы поговорить хотели.
Вадим вышел из большой комнаты, держа в руках кружку с чаем. Николай Петрович сразу заметил, что это была любимая кружка Веры, с синей каемкой. Зять держал её небрежно, за самый край.
- Здорово, Петрович, - Вадим кивнул. - Слышь, тут такое дело. У меня в автосервисе компаньон долю продает. Деньги нужны срочно, прямо край. Мы с Инкой подумали... Зачем тебе одному эта трешка? Налог большой, коммуналка растет. Давай мы её выставим на продажу? Тебе купим отличную студию в пригороде, там и воздух чище, для твоего давления самое то. А разницу мне в дело пустим. Ну и тебе на жизнь останется, переводить будем каждый месяц.
Николай Петрович медленно снял ботинки, аккуратно поставил их на резиновый коврик. Внутри всё сжалось в тугой холодный комок. Он прошел на кухню, взял у зятя из рук синюю кружку, поставил её на стол - тихо, без стука, но так, что Вадим сразу сделал шаг назад.
- Квартиру? - переспросил Николай Петрович. Голос у него был сухим. - Которую мы с матерью двадцать лет выплачивали, пока в кооперативе стояли? Из которой её на кладбище провожали?
- Папа, ну не начинай драму, - поморщилась Инна, бросая старую коробку на пол. - Мы же о тебе заботимся! Ты тут один одичаешь скоро. Суп недельный ешь, вон, хлеб заплесневел в хлебнице. А в пригороде домики новые, малоэтажные, там пенсионеров много. Будешь гулять. Мы к тебе приезжать будем... по выходным.
- По выходным, - повторил отец. - А если я откажусь?
Вадим усмехнулся, пряча руки в карманы дорогих спортивных штанов.
- Ну, Петрович, ты же разумный человек. Не чужие ведь люди. Инка - твоя единственная наследница. Зачем тянуть? Тебе тяжело уже одному, мы же видим. Забудешь газ выключить или воду - весь дом затопишь. Нам потом расплачиваться?
***
Они уехали через час, оставив после себя развороченную прихожую и тяжелый осадок. Николай Петрович сидел на табуретке у окна, не включая свет. В темноте панельные дома напротив казались серыми бетонными гробами. Родная дочь смотрела на него как на обузу, как на досадное препятствие между их благополучием и его квадратными метрами. «Заботятся они», - горько подумал он. От этой «заботы» сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял противный, тонкий свист.
На следующее утро Николай Петрович назло всем оделся, взял паспорт и пошел в Дом культуры. Не потому, что поверил врачу, а просто чтобы не сидеть в четырех стенах, где каждый угол напоминал о предательстве дочери.
Здание ДК встретило его запахом старого паркета, мастики и хлорки. На втором этаже, у двери с табличкой «Кабинет № 12. Студия прикладного творчества», он остановился. Из-за двери доносился негромкий женский смех и мерный стук. Николай Петрович взялся за ручку, постоял секунд тридцать, ругая себя последними словами, и резко толкнул дверь.
За длинным столом, заваленным разноцветными мотками шерсти, сидели четыре женщины. Всем на вид было от пятидесяти до семидесяти. При его появлении смех резко оборвался. Четыре пары глаз уставились на хмурого, рослого мужчину в поношенной штормовке.
- Ой, - сказала полная женщина в очках с толстыми стеклами. - Мужчина, вы, наверное, дверью ошиблись. Совет ветеранов дальше по коридору, в пятнадцатом.
Николай Петрович хотел было развернуться и уйти, но тут из-за угла стола поднялась женщина с короткой аккуратной стрижкой и в строгом сером кардигане. У неё были удивительно прямая спина и спокойный, оценивающий взгляд.
- Подождите, Марина, - мягко, но властно остановила она коллегу. - Почему сразу ошибись? Здравствуйте. Вы к нам?
- К вам, - буркнул Николай Петрович, проходя вглубь комнаты и чувствуя себя как на допросе. - Терапевт из пятой поликлиники прислала. Сказала, моторику развивать надо. Чтобы инсульт не шарахнул. Если мест нет, я пойду.
Женщина в сером кардигане улыбнулась. Улыбка у неё была необидная, теплая.
- Места всегда есть. Меня зовут Валентина Ивановна. А это наши девочки: Марина, Тамара и Сергеевна. Присаживайтесь вот сюда, на свободный стул. Куртку можно на вешалку повесить.
Николай Петрович нехотя снял куртку, оставшись в старой фланелевой рубашке с начесом. Сел на край деревянного стула. Стул под его весом жалобно скрипнул.
- Так, - Валентина Ивановна оглядела его широкие, мозолистые ладони с въевшейся под ногти заводской смазкой, которую уже ни одно мыло не брало. - С чего начнем? Тонкие нитки вам пока не дадим, пальцы не согнутся. Марина, подай-ка вон тот моток синей полушерсти. Толстой. И спицы пятерку. Рельефные, деревянные, чтобы из рук не выскальзывали.
Марина - та самая, что отправляла его в совет ветеранов - шустро протянула толстый пушистый клубок и две толстые палочки с острыми концами. Николай Петрович взял их так, словно это были детали от взрывателя.
- И что теперь? - спросил он, глядя на Валентину Ивановну.
- Теперь будем учиться набирать петли, Николай... Извините, не знаю вашего отчества.
- Петрович я. Просто Петрович.
- Хорошо, Петрович. Смотри на мои руки. Закладываешь нитку за большой палец, потом за указательный...
Первый час был сплошным адом. Нитки путались, выскальзывали из огромных, непослушных пальцев. Николай Петрович пыхтел, краснел, у него вспотела спина. Спицы казались скользкими и слишком короткими для его ладоней. Когда петелька в очередной раз сорвалась и весь ряд распустился, он в сердцах грохнул деревянными палочками по столу.
- Не мужское это дело! - зло выдохнул он. - Чертовщина какая-то. Я редукторы в темноте перебирал, а тут с тремя веревками совладать не могу!
Женщины за столом затихли. Николай Петрович приготовился к тому, что его сейчас попросят уйти. Но Валентина Ивановна даже не вздрогнула. Она спокойно подошла сзади, положила свои маленькие, прохладные ладони поверх его горячих, дрожащих рук.
- Спокойно, Петрович. Заводской характер тут не помощник, здесь злостью не возьмешь. Шерсть - она живая, её чувствовать надо. Давай вместе. Медленно. Ниточка пошла, подцепил, вытянул... Вот так. Видишь? Получается же.
От её рук пахло хорошим кремом и сушеной лавандой. Николай Петрович неожиданно для себя затих. Дыхание выровнялось. До конца занятия он смог-таки набрать двадцать петель и провязать три кривых, косых ряда.
- На дом задание брать будете? - спросила Марина, когда все начали собираться. В её голосе уже не было прежней насмешки, скорее - любопытство.
- Давай, - угрюмо кивнул Николай Петрович. - Чего уж там. На полдороге бросать не привык.
Дома он включил торшер, сел в кресло и разложил на коленях синюю шерсть. В квартире было тихо. Раньше эта тишина давила, а сейчас... сейчас он был занят. Он смотрел на схему, которую Валентина Ивановна нарисовала ему на листке в клеточку, и пытался повторить движения. Спица - внутрь, нитку подцепить, наружу. Спица - внутрь, подцепить, наружу.
В одиннадцать вечера зазвонил телефон. Николай Петрович посмотрел на экран - Инна. Брать трубу не хотелось, но он пересилил себя.
- Да, Инна.
- Пап, привет. Ну что, ты подумал насчет агентства? Вадик уже созвонился с риелтором, хорошая женщина, берет недорого. Завтра к тебе подъедет, посмотрит квартиру, оценит. Ты дома будешь?
Николай Петрович замер со спицей в руке. Сердце снова предательски екнуло.
- Я сказал - нет, Инна. Я никуда не поеду. И квартиру продавать не буду.
- Папа! - голос дочери мгновенно стал резким, визгливым. В нем исчезли все ласковые нотки. - Ты эгоист! О себе только думаешь! Вадику бизнес развивать надо, у нас долги! Тебе жалко для родной дочери? Ты всё равно тут один сидишь, зарастаешь грязью! Зачем тебе три комнаты? Чтобы помереть в них и неделю лежать, пока соседи не почувствуют запах?
Слова дочери ударили наотмашь, как плетью. Николай Петрович сжал спицу так, что дерево хрустнуло.
- Больше не звони мне с этим, - тихо сказал он и нажал отбой.
Руки ходили ходуном. Он попытался снова вязать, но нитка рвалась, петли соскакивали. Он швырнул вязание на журнальный столик, лег на диван прямо в одежде и уставился в потолок. В груди горело. «Помереть и лежать... Родная дочь говорит такое».
***
На следующее занятие Николай Петрович пришел бледный, с темными кругами под глазами. Вязание свое он принес в целлофановом пакете - измятое, с кучей пропущенных петель.
- Так, Петрович, садись, - Валентина Ивановна сразу все поняла. Она налила ему чаю из большого термоса, пододвинула вазочку с сушками. - Рассказывай. Что стряслось? Давление опять?
Николай Петрович махнул рукой, сел. Оглядел женщин. Марина крутила в руках розовый моток, Тамара - строгая женщина в очках, бывший юрист, как потом выяснилось - внимательно смотрела на него. Сергеевна, самая старшая, тихо вздыхала.
- Дочка, - коротко сказал Николай Петрович, глядя в свою кружку. - Квартиру отжать хотят. С зятем. Говорят, из ума выжил, один пропаду. В пригород выпихивают, в развалюху без отопления. А квартиру продать, зятю на автосервис.
В кабинете повисла тишина. Николай Петрович пожалел, что разоткровенничался. Сейчас начнутся охи, ахи, причитания, которые он терпеть не мог.
Но причитаний не последовало.
- Классика жанра, - сухо произнесла Тамара, откладывая свои спицы. - У меня у соседки точно так же дочка с зятем двушку отобрали. Тоже «о здоровье мамочки заботились». Теперь мамочка на даче пятистенной круглый год живет, воду из колодца таскает, а дочка в её квартире ремонт евро делает. Николай Петрович, ты документы никакие не подписывал? Генеральную доверенность? Дарственную?
- Нет, - покачал головой он. - Ничего не подписывал. Они завтра риелтора привезти грозились. Оценивать.
- Значит так, - Тамара поправила очки, и в её голосе прорезался тон жесткого, опытного законника. - Завтра никого в квартиру не пускать. Дверь запереть. На звонки не отвечать. Если начнут ломать - вызывай полицию. И главное - дочке скажи, что квартира завещана... ну, скажем, благотворительному фонду. Или государству. Сразу пыл поубавят.
- Да как же так... - тихо протянула Сергеевна. - Родная кровь ведь. Как же можно отца родного на улицу?
- Обыкновенно, Сергеевна, - горько усмехнулась Марина. - Сейчас у молодых вместо крови - рубли в глазах. Мой вон тоже, как женился, три года не звонит. Только когда деньги нужны были на машину, прибегал.
Николай Петрович слушал их, и внутри него что-то менялось. Оказывается, он был не один такой. У каждой из этих «бабушек», которых он поначалу презирал, была своя боль, своя непростая история, свои обиды на детей или одиночество. Но они не сдавались. Они приходили сюда, общались, смеялись, пили чай и создавали своими руками красивые, теплые вещи.
- Ладно, Петрович, - Валентина Ивановна мягко коснулась его плеча. - С юридической стороной Тамара тебе поможет, она у нас зубастая. А сейчас - бери спицы. Будем твою кривизну исправлять. Петли терять нельзя, иначе всё полотно поползет. В жизни так же: упустишь одну деталь - всё разрушится.
***
Следующие три недели прошли в каком-то новом для Николая Петровича ритме. Он ходил в ДК два раза в неделю, как на работу. Вязание продвигалось медленно, но верно. Его пальцы стали более гибкими, а главное - голова освободилась от постоянного гнетущего шума. Оказывается, когда ты считаешь петли: «две лицевые, две изнаночные», думать о зяте Вадиме и его автосервисе просто не остается времени.
Он сдружился с женщинами. Марина оказалась отличной кулинаркой и часто приносила домашние пирожки, которыми подкармливала Петровича, заметив, что тот похудел. Сергеевна делилась семенами редких помидоров, зная, что у Николая Петровича есть небольшой участок у дома, где он раньше сажал зелень. А с Валентиной Ивановной они часто уходили из ДК вместе - им было по пути до автобусной остановки.
***
Они шли по весеннему, потихоньку оттаивающему городу, и разговаривали. Николай Петрович рассказывал про завод, про то, как они с Верой познакомились на танцах в парке. Валентина Ивановна слушала молча, не перебивая, иногда лишь кивая головой. Она сама похоронила мужа пять лет назад, и её взрослая дочь уехала жить в Германию, звоня раз в месяц по скайпу. Они понимали друг друга без лишних слов - два одиноких человека, выброшенных новой жизнью на обочину.
- Знаешь, Валентина, - сказал он однажды, останавливаясь у остановки. - Я ведь сначала думал - дурдом это всё. Ниточки ваши, петельки. А сейчас прихожу домой, беру спицы - и прям отпускает. Ксения Сергеевна, врач моя, вчера давление мерила - сто тридцать на восемьдесят пять. Удивилась даже.
- Шерсть, Петрович, она тепло забирает дурное, а хорошее отдает, - улыбнулась Валентина Ивановна. - Ты вон уже шарф почти довязал. Ровненько получается, петля к петле. Молодец.
***
Конфликт с дочерью рванул в субботу, в конце апреля. Николай Петрович как раз сидел дома и пришивал бахрому к своему первому готовому изделию - длинному, темно-синему шарфу. Он получился плотным, немного грубым, но очень теплым.
В дверь позвонили. Долго, настойчиво, короткими раздраженными гудками. Николай Петрович встал, подошел к глазку. На площадке стояли Инна, Вадим и незнакомая полная женщина в дорогом пальто, с кожаной папкой в руках. Риелтор.
Николай Петрович вспомнил совет Тамары. Он не стал открывать дверь, а просто приоткрыл маленькое окошко старого деревянного навесного замка, который остался еще с советских времен.
- Чего надо? - спросил он через дверь.
- Папа, открой! - Инна дернула ручку. - Мы приехали. Это Лариса Николаевна, эксперт по недвижимости. Ей нужно сделать фотографии комнат и посмотреть планировку. Открывай, не глупи.
- Я вам сказал три недели назад - квартира не продается, - спокойно ответил Николай Петрович. - Я никого не пущу. Идите отсюда.
- Петрович, хорош комедию ломать! - подал голос Вадим, набычившись и делая шаг к двери. - Мы уже залог за долю в сервисе внесли! Под твои квадратные метры! Ты нам бизнес рушишь, старый! Открывай, а то дверь с петель сниму!
- Сними, - так же спокойно ответил тесть. - Статья 139 Уголовного кодекса РФ. Незаконное проникновение в жилище. До пяти лет, Вадим. Я телефон уже в руках держу, наряд приедет через семь минут, тут отделение за углом.
Зять осекся. Риелторша Лариса Николаевна посмотрела на Вадима, потом на Инну, нахмурилась и сделала шаг назад к лифту.
- Так, ребята, - сухо сказала она. - Вы мне сказали, что собственник согласен и документы готовы. А тут, я вижу, семейный конфликт. Я в криминале и судах участвовать не собираюсь. Всего доброго.
- Лариса Николаевна, подождите! - крикнула Инна, но женщина уже нажала кнопку лифта и уехала.
Дочь повернулась к двери, лицо её пошло красными пятнами от злости. Она заколотила кулаками по обитому дерматином дереву.
- Ты... ты нам всю жизнь ломаешь! - визжала она. - Мать всю жизнь из-за тебя мучилась, теперь ты из меня соки пьешь! Сумасшедший! Бабник старый! Думаешь, я не знаю, куда ты таскаешься? Мне тетя Люба из соседнего подъезда сказала, что ты в ДК к бабам ходишь, нитки там мотаешь! С ума сошел на старости лет! Мы через суд тебя недееспособным признаем, слышишь? В психушку тебя упечем, а квартиру всё равно заберем!
Николай Петрович слушал этот крик, и внутри у него ничего не екало. Наоборот, наступила странная, звенящая пустота. Такое бывает, когда отболело окончательно. Родная дочь, его Инночка, которую он маленькой носил на плечах и которой отдавал последние деньги на институты, сейчас стояла за дверью и брызгала слюной, пытаясь уничтожить его ради куска железа в автосервисе своего мужа.
- Справка от психиатра и терапевта у меня свежая, от прошлого четверга, - громко и отчетливо произнес Николай Петрович. - Для военкомата и переоформления документов брал. Я абсолютно здоров. А вот вам я больше не рад. Ключи свои, Инна, оставь в почтовом ящике. С этого дня замок я меняю. И до свидания.
За дверью что-то глухо ударило - видимо, Вадим со злости пнул стену. Потом послышались шаги, и все затихло.
Николай Петрович вернулся в кресло. Руки не тряслись. Давление было в норме. Он взял свой синий шарф, аккуратно свернул его и положил в пакет.
***
В понедельник в кружке «Петелька к петельке» было шумно. Марина принесла пирог с капустой, Сергеевна - домашнее варенье. Николай Петрович вошел в кабинет, поздоровался и выложил на стол пакет.
- Вот, - сказал он, немного смущаясь. - Закончил. Оцените работу, Валентина Ивановна.
Валентина Ивановна достала шарф, расправила его, провела ладонью по ровным рядам петель. Глаза её потеплели.
- Идеально, Петрович. Ни одной пропущенной петли. Плотный, надежный. Как ты сам.
- Это тебе, - Николай Петрович кашлянул, пряча глаза. - Носи. Весна вон какая обманчивая, ветреная. А шарф теплый.
Женщины за столом заулыбались, Марина тихонько толкнула Сергеевну локтем. Валентина Ивановна подняла на него глаза, и Николай Петрович увидел в них то, чего не видел уже очень давно - искреннее уважение и нежность. Она накинула шарф на шею, и он ей очень шел, оттеняя серые глаза.
- Спасибо, Петрович, - тихо сказала она. - Садись к столу. Чай стынет.
***
Прошло полгода. Наступила глубокая осень.
Николай Петрович изменился так, что бывшие коллеги по заводу, встретив его на улице, не узнавали. Он подтянулся, купил себе новую приличную куртку, на лице появился здоровый румянец. Квартиру он, конечно, не продал. Более того, теперь там часто горел свет во всех окнах - по совету Тамары он поменял старые окна на новые, пластиковые, и в доме стало тепло.
В кружке вязания Николай Петрович теперь был не просто учеником, а полноправным старостой. Он помогал Валентине Ивановне переносить тяжелые коробки с пряжей, чинил сломанные стулья, а еще - научился вязать сложные мужские свитера с косами. Один такой, густо-зеленого цвета, сейчас был на нем.
О дочери он ничего не слышал месяца четыре. Но в конце октября телефон снова ожил. Звонила Инна. Голос её был тихим, пришибленным, без прежней спеси.
- Пап... привет, - шмыгнула она носом. - Как ты?
- Здравствуй, Инна. Жив-здоров. Что случилось?
- Да вот... у Вадика проблемы. Партнер его кинул, с деньгами сбежал. Автосервис арестовали за долги. Мы сейчас квартиру съемную ищем подешевле, денег вообще нет. Пап... может, мы к тебе переедем? Временно? У тебя же три комнаты свободные... Мы мешать не будем, правда.
Николай Петрович посмотрел на свои руки. Пальцы были крепкими, уверенными. Рядом на диване лежала раскрытая книга со схемами узоров, а из кухни доносился аппетитный запах борща - Валентина Ивановна как раз зашла в гости и вызвалась приготовить обед.
Жизненная справедливость - штука медленная, но верная. Когда-то они хотели выкинуть его из собственной жизни ради наживы, а теперь жизнь сама расставила всё по местам. Грех было злорадствовать, но и пускать их обратно в свою душу Николай Петрович не собирался. Доверие - как тонкая шерстяная нить: порвешь - свяжешь, конечно, но узел навсегда останется и будет тереть кожу.
- Нет, Инна, - спокойно и твердо ответил отец. - Переезжать сюда не надо. У меня своя жизнь, свои планы. Квартиру я переоформил - половину отписал благотворительному фонду помощи ветеранам труда, половину оставил себе. Так что делить тут больше нечего. Если совсем прижмет с едой - помогу, мешок картошки привезу с дачи. Но жить вы будете сами. Вы взрослые люди, Вадик твой молодой, здоровый, пусть идет работать руками. На заводе сейчас люди нужны, сборщики. Я узнавал.
Инна на том конце провода помолчала, потом тихо, без прежней злости, всхлипнула и повесила трубу. На этот раз Николаю Петровичу не потребовалось тянуться за таблетками от давления. Сердце билось ровно и спокойно.
Он зашел на кухню. Валентина Ивановна стояла у плиты, помешивая борщ большой деревянной ложкой.
- Кто звонил, Петрович? - спросила она, поворачиваясь к нему.
- Да так, - Николай Петрович подошел ближе, взял её за руку - мягко, бережно. - Прошлое звонило. Просилось обратно. Но я сказал, что у нас всё занято. Садись обедать, Валя. Нам еще вечером в ДК идти, Марина обещала новую пряжу из города привезти. Будем зимнюю коллекцию начинать.