Представьте себе ситуацию: главный идеолог коммунизма, чьим именем названа целая наука, считал, что революция в России невозможна в принципе. Более того — он видел в нашей стране «оплот мировой реакции» и угрозу для всего человечества. Советские идеологи, построившие на марксизме целую религию, предпочитали об этом молчать.
«Гнусная школа монгольского рабства»
Карл Маркс никогда не был русофилом. В своих неоконченных «Разоблачениях дипломатической истории XVIII века» он давал России такие характеристики, от которых у советских цензоров волосы вставали дыбом. «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала виртуозом в искусстве рабства», — писал Маркс. Даже Петра Великого он представлял как человека, сочетающего «политическое искусство монгольского раба с гордыней монгольского властелина».
По его мнению, Российская империя являлась «единственной причиной существования милитаризма» в Европе, «последним резервом и становым хребтом объединенного деспотизма». Он называл страну «угрозой свободному человечеству» и уверял, что «нет такой страны, в которой при всей первобытной дикости буржуазного общества был бы так развит капиталистический паразитизм».
«Раковая опухоль Европы»
Именно Марксу приписывают знаменитую фразу о славянах как «раковой опухоли Европы». В разгар Крымской войны он писал, что у Европы лишь один выбор: «либо подчиниться варварскому игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию». Он призывал уничтожить ключевые порты империи — Одессу, Кронштадт, Севастополь — чтобы оставить её «гигантом без рук, без глаз». А Герцен в своих записках жаловался на то, что Маркс не хотел, чтобы он выступал на митинге рабочих лишь потому, что был родом из России.
Великороссы — не славяне?
Особенно экзотично выглядит теория, которую Маркс разделял с польским историком Франциском Духинским. Согласно ей, великороссы — не славяне, а потомки монголов и финнов, узурпировавшие имя «Русь». Хотя позже Маркс признал эту теорию сомнительной, в письме 1870 года добавил: «Я бы хотел, чтобы Духинский оказался прав».
В работе «Внешняя политика русского царизма» (написанной с Энгельсом) русским приписывались черты, объясняющие, по мнению авторов, их политическую пассивность: храбрость и выносливость, но и склонность верить легендам власти. Маркс полагал, что русские, даже борясь с несправедливостью, не восстанут против царя.
За что такая ненависть?
Здесь важно понимать контекст. Маркс писал это в середине XIX века, когда Российская империя действительно была жандармом Европы. Именно русские войска подавляли венгерское восстание 1848 года, именно Николай I считался главным душителем революций. Для Маркса, всю жизнь мечтавшего о мировой революции, Россия была естественным врагом — оплотом реакции.
К этому добавилась и личная неприязнь. Маркс яростно враждовал с Михаилом Бакуниным, которого выгнал из I Интернационала. И, как это часто бывает, политические разногласия спроецировались на целую страну.
Парадокс: марксизм без Маркса
Но даже ярый русофоб к концу жизни несколько сменил гнев на милость. Выучив русский язык, он оценил его как «один из самых сильных и самых богатых живых языков», а главное — серьёзно заинтересовался русской крестьянской общиной, увидев в ней возможную стартовую площадку для мировой революции.
Но главная ирония настигла Маркса посмертно. Когда в 1917 году большевики взяли власть, они оказались в щекотливом положении. Их главный теоретик считал страну, которой они собрались управлять, «гнусной» и «рабской», а революцию в ней — невозможной. Пришлось срочно латать теорию. Так родился «марксизм-ленинизм». А в 1933 году Сталин и вовсе запретил публикацию «Разоблачений…», где Маркс поливал грязью российскую историю.
Вот такой получился парадокс: идеи немецкого русофоба легли в основу государства, которое он презирал, а его неудобные высказывания десятилетиями пылились в архивах.