Когда младший сын съехал окончательно, Нина Павловна сначала не поняла, что случилось.
То есть умом понимала: Ваня вырос, закончил институт, нашёл работу, снял квартиру с девушкой. Всё правильно, всё по-человечески. Старшая, Катя, уже три года жила с мужем, много работала, звонила по воскресеньям и присылала фотографии из отпусков, где всегда почему-то было море, кофе и ноги в сандалиях.
Нина Павловна детей вырастила одна. Муж исчез из семейной жизни ещё тогда, когда Ваня путал ботинки на левый и правый, а Катя рисовала людей с руками из головы. Она работала, таскала сумки, варила супы, проверяла уроки, ругалась из-за шапок, лечила ангины, вставала по ночам, экономила на себе и покупала детям всё, что могла.
И вот однажды всё это закончилось.
В квартире стало чисто.
Невыносимо чисто.
Никто не бросал носки у дивана. Никто не доедал сыр прямо из холодильника. Никто не спрашивал в одиннадцать вечера: «Мам, а у нас есть ватман на завтра?» Никто не открывал дверь с криком: «Я дома!» — и не наполнял прихожую рюкзаками, смехом, чужими духами, мокрыми кроссовками, жизнью.
Сначала Нина Павловна радовалась.
— Ну вот, — сказала она подруге Людке по телефону. — Теперь поживу для себя. Я женщина современная, не клуша какая-нибудь.
— Конечно, — сказала Людка. — Начни с того, что выспись.
— Спать — это для слабых. Я займусь собой.
И занялась.
Купила коврик для йоги цвета шалфея. Подписалась на женщину в интернете, которая говорила мягким голосом: «Поблагодарите своё тело за сегодняшний путь». Завела дневник питания в красивой тетради с авокадо на обложке. Установила приложение для медитаций. Купила семена чиа, льняную муку, протеин без вкуса и что-то зелёное в пакете, от чего пахло газоном после дождя.
Первую неделю она чувствовала себя прекрасно.
Вставала в семь, пила воду с лимоном, записывала: «Настроение — спокойное. Завтрак — овсянка, ягоды, три миндаля». Потом раскладывала коврик, включала урок «Йога для внутренней опоры» и честно тянулась туда, куда велела женщина в легинсах.
На второй неделе она начала злиться.
Вода с лимоном надоела. Овсянка смотрела на неё как мокрая совесть. В дневнике питания Нина Павловна стала писать слишком подробно: «Съела половинку печенья. Зачем? Что чувствовала? Тоску. Вывод: работать с тоской». После медитации ей хотелось не благодарить вселенную, а подраться с подушкой.
Но она держалась.
Потому что современная женщина должна быть в ресурсе. С прямой спиной, красивой кожей, дневником благодарности и лёгким дефицитом калорий.
К концу месяца Нина Павловна умела стоять в позе дерева, но дерево получалось нервное. Умела дышать животом, но живот при этом хотел пирожок. Умела записывать свои чувства, но чувства в основном состояли из фразы: «Господи, как скучно».
И вот тут позвонила Катя.
— Мам, — сказала она голосом человека, который уже придумал просьбу и теперь делает вид, что она маленькая. — Ты очень занята?
— Я медитирую.
— О. Я вмешиваюсь в твои открытые чакры?
— Катя.
— Мам, нам срочно надо уехать на десять дней. Димке командировку продлили, я к нему лечу, билеты горят. С Гектором беда: передержка сорвалась. Ты не могла бы взять его к себе?
Гектором звали Катиного добермана.
Нина Павловна видела его два раза. Оба раза этот чёрно-подпалый красавец входил в помещение с видом начальника охраны, а потом немедленно пытался забраться к Кате на колени, не понимая, что сорок килограммов любви — это уже строительная нагрузка.
— Катя, он же огромный.
— Он добрый.
— Он похож на собаку из фильма, где после титров никого не остаётся.
— Мам, он сладкая бубуся.
— Доберман не может быть бубусей.
— Может. Пожалуйста.
Через два дня Гектор стоял в Нининой прихожей.
Высокий, блестящий, с умными коричневыми глазами, торчащими ушами и выражением лица: «Я прибыл. Где моя любовь?»
Катя оставила пакет корма, игрушки, поводок, лежанку, миски, ветпаспорт и три листа инструкций.
— Он умный, — сказала она. — Только эмоциональный.
— В кого же он такой, — пробормотала Нина Павловна.
Катя уехала. Дверь закрылась.
Нина Павловна и Гектор остались одни.
Первые пять минут они смотрели друг на друга.
Потом Нина Павловна сказала:
— Ну что, будем жить культурно.
Гектор радостно чихнул и принёс ей резинового кабана.
* * *
На следующее утро Нина Павловна разложила коврик для йоги.
Гектор тут же пришёл.
— Нет, — сказала она строго. — Это моя практика.
Гектор сел рядом и внимательно посмотрел на неё.
Она включила видео. Женщина на экране сказала:
— Мягко опуститесь на коврик и почувствуйте контакт с землёй…
Нина Павловна опустилась.
Гектор решил, что раз человек лёг на пол, значит, человек наконец-то понял истинный смысл жизни. Он подскочил, ткнулся холодным носом ей в ухо, лизнул в щёку и улёгся поперёк живота.
— Гектор!
Он сиял.
Женщина на экране продолжала:
— Отпустите напряжение.
Нина Павловна пыталась отпустить добермана.
Не вышло.
На третий день Гектор начал воевать с медитацией.
Умная колонка говорила:
— Почувствуйте благодарность вселенной за этот день…
Гектор поднимал голову и лаял.
— Тихо, — шипела Нина Павловна. — Это осознанность.
Гектор не верил осознанности. Особенно когда колонка советовала представить себя лёгким облаком. На слове «облаком» он вставал, подходил к устройству и лаял так, будто в банке сидел подозрительный человек.
Потом он утащил коврик.
Не далеко. В коридор. Но решительно.
Нина Павловна нашла его через пять минут: Гектор лежал на коврике, положив морду на передние лапы, и смотрел с видом честного арендатора.
— Это мой коврик.
Гектор вздохнул.
— Не делай вид, что ты сирота.
Он перевернулся на спину и показал живот.
Нина Павловна хотела возмутиться, но засмеялась. Сначала тихо. Потом всё сильнее. До слёз.
Ей вдруг стало так смешно, что она села прямо на пол рядом с этим лоснящимся чёрным чудовищем и чесала ему грудь, пока он довольно перебирал лапами в воздухе.
Дневник питания в тот день остался пустым.
Зато на ужин она впервые за месяц пожарила себе нормальную картошку с грибами.
— Не смотри, — сказала она Гектору. — Тебе нельзя.
Гектор смотрел.
— Мне тоже как бы нельзя, но я взрослая женщина и имею право на ошибку.
Гектор положил подбородок ей на колено.
— Ладно. Один кусочек. В качестве исключения.
* * *
Через неделю Нина Павловна поняла, что никакой йоги у неё больше нет.
Были прогулки.
Утренние, дневные, вечерние.
Гектор ходил красиво, пружинисто, как модель на показе служебных пород. Люди во дворе расступались. Мамы на площадке подтягивали детей ближе. Мужчина с таксой каждый раз переходил на другую сторону дорожки.
— Он не кусается, — говорила Нина Павловна.
— Да-да, — отвечали люди, не веря ни одному слову.
А Гектор в это время мог испугаться пакета, прилипшего к кусту, и спрятаться за её пальто.
— Исчадие ада, — ласково говорила Нина Павловна, гладя его по голове. — Моя бубуся грозная.
Во дворе нашлись собачники.
Сначала с ней заговорила женщина с корги по имени Батон.
— Новенькие?
— Временно, — сказала Нина Павловна. — Дочь оставила.
— Все так начинают, — мудро сказала женщина.
Потом появился пенсионер с овчаркой Мартой, молодой парень с хаски, которая орала как оперная певица, и строгая дама с пуделем, уверенная, что пудели умнее половины депутатов.
Вечерние прогулки превратились в клуб. Они обсуждали корма, ветеринаров, поводки, городские газоны, странные привычки собак и людей. Нина Павловна впервые за много месяцев ждала вечера не потому, что день закончится, а потому что начнётся что-то своё.
Гектор тем временем обустроил её жизнь окончательно.
Он встречал её из магазина так, будто она вернулась с войны.
Он клал голову ей на колени, когда она грустила.
Он приносил кабана гостям.
Он будил её в восемь, но не тоном уведомлений, а тёплым носом в ладонь.
Он ел свой корм с такой честной радостью, что Нина Павловна перестала стыдиться аппетита.
Она готовила себе супы. Пекла сырники. Покупала нормальный хлеб. Дневник питания сначала переехал в ящик, потом под стопку старых квитанций.
— Вернусь к практикам, когда собаку увезут, — говорила она Людке по телефону.
— Конечно, — отвечала Людка. — Вернёшься. Только голос у тебя как у женщины, которая уже выбрала добермана вместо просветления.
— Не выдумывай.
— Нин, ты вчера прислала мне семнадцать фотографий его уха.
— Ухо выразительное.
Катя вернулась через десять дней.
Гектор радовался ей бурно, но к Нине Павловне тоже прижимался боком, будто уточнял: это наша стая или как?
Катя обняла мать.
— Мам, ты как?
— Нормально, — сказала Нина Павловна.
— Он тебя не замучил?
— Он меня спас.
Катя сначала улыбнулась, потом поняла, что мать не шутит.
Гектора увезли.
Квартира снова стала тихой.
На следующий день Нина Павловна разложила коврик. Села. Включила колонку.
— Почувствуйте благодарность…
Она выключила.
Взяла телефон и написала женщине с корги:
«Вы сегодня гуляете? Можно я с вами? Без собаки пока».
Ответ пришёл сразу:
«Конечно. Приходите. Батон будет рад».
* * *
Через месяц Нина Павловна записалась волонтёром в приют.
— Я просто погулять с собаками, — сказала она.
Через два месяца ходила туда каждую субботу.
Через три начала читать книги по поведению собак.
Через четыре записалась на курсы кинолога.
Дети сначала не поверили.
— Мам, ты серьёзно? — спросил Ваня по видеосвязи. — Ты будешь дрессировать собак?
— Не дрессировать, а понимать, — важно сказала она. — Хотя некоторых людей неплохо было бы и дрессировать.
Катя смеялась и говорила, что Гектор должен получать процент как профессиональный коуч.
Нина Павловна действительно изменилась.
Поправилась на четыре килограмма. Обнаружила это случайно, когда джинсы сели плотнее. Посмотрела в зеркало, пожала плечами и пошла есть завтрак.
Тело стало крепче. Щёки — живее. Спина болела меньше, потому что она ходила каждый день по два часа. Настроение поднялось не от медитаций, а от того, что по утрам ей хотелось выйти из дома.
Через полгода она уже вела маленькую группу для владельцев щенков при клубе. Не как великий специалист, конечно, а как помощник инструктора. Но стояла на площадке в тёплой куртке, с термосом, с карманами, полными лакомств, и чувствовала себя почти неприлично счастливой.
К ней подходили люди:
— Нина Павловна, а почему он тянет поводок?
— Потому что он хочет туда, а вы не договорились, как идти вместе.
— А если он прыгает на гостей?
— Значит, гости интереснее ваших правил. Будем делать вас интереснее.
Она говорила, и сама слышала, как весело звучит её голос.
Однажды вечером Катя снова привезла Гектора.
— Мам, можно он у тебя на выходные останется? — спросила она уже без прежней тревоги.
Гектор ворвался в квартиру, нашёл старого резинового кабана, принёс Нине Павловне и сел перед ней, довольный до кончиков ушей.
Она опустилась перед ним на корточки, обняла его за шею.
— Ну здравствуй, моя бубуся.
Гектор лизнул её в подбородок.
На полу у стены всё ещё стоял коврик для йоги. Чистый, почти новый, цвета шалфея.
Гектор покосился на него.
Нина Павловна проследила за его взглядом и засмеялась.
— Нет, дорогой. Это было в прошлой жизни.
Потом надела куртку, взяла поводок и вышла с ним на улицу.
Во дворе уже ждали Батон, Марта, хаски с оперным голосом и люди, которые за это время стали её друзьями.
Солнце садилось за дома. Воздух пах снегом, собаками, чьим-то ужином из открытого окна и нормальной, шумной, неидеальной жизнью.
Нина Павловна вдохнула глубоко.
И подумала, что дети разъехались, жизнь изменилась, старый смысл закончился.
А новый, как выяснилось, иногда приходит на длинных лапах, с мокрым носом, страшной мордой и резиновым кабаном в зубах.
Автор: Глафира
---
Бедовухи
Вроде солнышко светит ясное, и вокруг травка изумрудно зеленеет, а у бабы Люси осень на душе. И было из-за чего: она обидела лучшую подругу Машу. Всякое бывало, и сгоряча, в пылу ссоры чего только не брякнешь, но в этот раз Люся специально, осознанно сказала, вывалила этот камень, да Маше – по маленькой, опрятно повязанной белой косыночкой, головке.
Началось у них все из-за ерунды. Машина коза забралась в Люсин огород и погрызла капустный лист. Погрызла немного, с краешка грядки. Урон небольшой – у Люси нынче посажено двадцать кустов рассады – перебор. Куда ей столько? Достаточно было просто дать козе Василисе по рогам, да и будет с нее. Но у Люси случился «переклин». Она, значит, целыми днями, не разгибаясь, на этом огороде в раскоряку горбатится, а эта принцесса розы нюхает! Уж времени хватает, чтобы за Василисой уследить!
Ну и набросилась Люся на Машу со всем своим пылом. Был еще порох в пороховнице! Маше бы промолчать, не заводить суматошную, характерную Люсю лишний раз. А она, как назло, решила в ответ на замечание соседки, поддеть ее, пошутить:
- Что ты, Люся! Да пусть питается! Молоко от Василисы ты ведь бесплатно пьешь. Вот она решила с тебя расчет взять капустой! Как во всем цивилизованном мире!
Люся взбеленилась. Она приняла боевую стойку, уткнув руки в бока и сдвинув густые брови, заговорила скороговоркой:
- Эт-то что же? Эт-то как понимать? Так вот оно что, вот она щедрость твоя, подружка дорогая! «Пей, пей молочко! Поправляйся!» А сама про себя денежки считаешь? Поди, ночей не спала, ждала момента – предъявить мне должок! Небось, и козу свою драную специально в мой огород запустила!
- Да ты что, Люся, ты что? – испуганно залепетала Маша, - я просто пошутила!
- Пошутила! Пошутила, говоришь? Шутница, да? А, может, ты и с мужиком моим тогда пошутила? А? Что молчишь, курица? Сказать нечего, да? – Люсю было уже не остановить. Ее несло.
Маша сразу побледнела, побелела. Губы ее обнесло фиолетовой ниточкой по контуру – будто бы специально химическим карандашом по непонятной дури Маша так нарисовала. Она отвернулась и побрела к дому, не оборачиваясь, и виновница раздора Василиса, словно поняв, что напрокудила, наклонив рога, поплелась, вихляясь, следом за хозяйкой.
Дьявольский пыл Люсин испарился. Д.ура баба! Язык, что помело! Ой-ой! Люся прижала пальцы к губам. Тошнехонько! Старого, что малого – обидеть просто! Зачем? Ведь знала, что Машу такие слова заживо жгут! Знала и ведала! И ждала специально повода, чтобы вывалить их на подругу как ушат с помоями! Ну, как? Легче стало? А?
Люся и калитку огородную не заперла. Теперь хоть целое козье стадо сюда забреди – не почешется даже из окна выглянуть. Не о том головная боль. Это всегда так бывает: хочет человек зло какое произвести, аж ночами спать не может. А произведет – и жизнь не мила, и солнце не греет. Душа у Люси заледенела, и сердце через раз застучало: стукнет и подумает: а дальше? Может, вовсе остановится?
. . . дочитать >>