«Находить счастье в мелочах, быть радостным, не черстветь» — эти слова стали для Назара Устьянцева и жизненным принципом, и отправной точкой в работе над спектаклем. Студент психолого-педагогического факультета СмолГУ, режиссёр-постановщик «О мышах и людях»… Мы поговорили с ним о том, как начался его путь в режиссуру, почему он выбрал Стейнбека, как находить баланс между трагическим и ироничным и что значит сохранять человечность на сцене.
Как начался твой путь в режиссуру? Был ли момент, когда Вы точно поняли «это моё»?
Мой путь начался на втором курсе. Именно тогда я по-настоящему увлёкся фильмами, театром — всем этим миром в целом. Спустя примерно год я решился на первую постановку. Это была «Дрянь» в Смоленском государственном университете, и делали мы её вместе со студентами. С ребятами, которые тоже горели идеей сделать что-то необычное. И вот в процессе (не в какой-то один торжественный момент, а постепенно) я почувствовал, что хочу этим жить. Без этого уже не могу.
Кто или что сильнее всего повлияло на формирование твоего режиссёрского взгляда?
Больше всего повлиял мой художественный руководитель Александр Олегович Иванов. Именно благодаря ему у меня появилась цель: стать режиссёром, актёром, поступать в профессию и заниматься искусством, творчеством. Он научил меня любить это дело всем сердцем.
Какие темы изначально притягивали Вас как художника? Изменились ли они со временем?
Мне всегда хочется показывать что-то радостное и счастливое. Сегодня в кино и театре мы привыкли смотреть на мрак, который мы и так часто видим в жизни. А зрителю хочется сказочного, магического. Чтобы чувствовать настоящее удовольствие от происходящего. И пока мне удается придерживаться принятого когда-то решения.
Почему Вы решили обратиться именно к «О мышах и людях» Джона Стейнбека? В чём заключается сегодня актуальность этой истории?
Меня зацепила тема мечты. Мы все через это проходим: кому-то хочется стать звездой, кому-то — просто выдохнуть и обрести ту самую «простую человеческую жизнь». Особенно остро это чувствуешь, когда нет богатых родителей и связей. Ты просто идёшь, спотыкаешься, встаёшь, но не сдаёшься. Вот об этом наш спектакль — о будничной, почти утопической мечте, за которую цепляются обычные люди.
Как Вы работали с материалом: было ли стремление сохранить первоисточник или переосмыслить его?
Работа с материалом всегда начинается с уважения к автору. Я действовал по классической режиссёрской схеме, которую многие сейчас, может, и забыли, а я считаю правильной. Сначала разбирал события: последовательность происходящего, точку невозврата для героев. Потом дробил пьесу на логические куски, внутри которых что-то меняется. Дальше — сверхзадачи, темы, сквозное действие. Это скучно звучит, но на самом деле похоже на сборку сложного пазла. Главное для меня было — не ломать структуру Стейнбека, а вслушаться в то, что он написал между строк. У него самое важное часто не сказано прямо. Оно прячется в паузах, взглядах, недоговорённостях. Вот это я и пытался услышать и перенести на сцену.
Ваш спектакль заявлен как «трагифарс». Как удалось найти баланс между трагическим и ироничным?
Трагифарс штука довольно тонкая. Я не пытался выстроить этот баланс искусственно. Всё случилось само собой, когда мы просто дали себе волю. Я предоставил актёрам огромную свободу. Мы много импровизировали, позволяли себе смеяться, не бояться быть нелепыми. Просто наслаждались процессом. И в этой атмосфере лёгкости вдруг начала проступать боль. Оказалось, что если разрешить себе быть смешными, трагическое становится только острее и честнее. Оно высвечивается ярче на контрасте с иронией. Трагическое и ироничное не мешают, а дополняют друг друга, как свет и тень.
Какими Вы видите своих персонажей: Джорджа и Ленни?
Мне хочется оставить это до встречи в зале и сохранить интригу. Лучше один раз увидеть, чем пытаться пересказать словами.
Насколько важно, чтобы зритель сопереживал героям, а не просто наблюдал?
Это самое главное. Я не ставлю картинку для созерцания. Если зритель не прошёл путь вместе с Джорджем и Ленни, значит, я сделал что-то не так. Для меня театр начинается в тот момент, когда человек в зале перестаёт быть сторонним наблюдателем. Когда он ловит себя на мысли, что смотрит не на сцену, а внутрь себя, внутрь этой истории. Моя задача построить спектакль так, чтобы зритель прочувствовал эмоции и настроение героев.
Как строилась работа с актёрами над такими психологически сложными ролями?
Спокойно и слажено. Я не люблю давить и устраивать актёрские муки. Наоборот, давал ребятам большое пространство для импровизации. Мы много пробовали, ошибались, начинали заново. Они сами выстраивали сцены, искали интонации, находили неожиданные ходы. Я скорее направлял, чем указывал. Благодаря этому в спектакле появилась свобода, лёгкость, когда актёр не зажат и не боится сделать лишнее. И самое главное — возникло искреннее, почти детское стремление к настоящей мечте.
Что было самым трудным в постановке?
Сложно поверить, но трудного совсем не было. Мы действительно наслаждались каждым днём репетиций. Это были не муки творчества, а скорее творческие выходные. Когда все любят своё дело и получают удовольствие от процесса — любые сложности превращаются в интересные приключения. Ты идёшь на репетицию как на праздник.
Какую роль в спектакле играет пластика и работа хореографа?
Огромную. Это не просто красивый фон и не танцы для развлечения. Пластика и хореография решают конкретные театральные задачи. У нас много этюдов, сделанных через тело. Это погружение в мир Ленни, потому что герой живёт не столько словами, сколько ощущениями, импульсами, страхом, нежностью — тем, что сложно проговорить. В этих эпизодах хореография становится полноценным языком, таким же важным, как текст. Пластика выручает там, где слов недостаточно. Когда эмоция слишком огромна или слишком тонка, чтобы её назвать, остаётся только показать. И когда у актёров это получается, зритель понимает всё без объяснений.
В описании звучит тема «сохранения человечности». Что это значит лично для Вас?
Это про то, чтобы, несмотря на всю грязь вокруг, оставаться внутри маленьким ребёнком. Находить счастье в мелочах, быть радостным, не черстветь. Если перестал замечать мелочи и улыбаться просто так — начинаешь терять себя. В этом, мне кажется, и есть секрет человечности. Не в громких поступках, а в простой способности сохранять тепло. Оставаться живым внутри, что бы ни происходило снаружи.
Какие навыки или творческие направления хотелось бы развить в будущем как режиссёр?
Насмотренность — это фундамент. Но только ею не ограничиться. Дальше работа над всем комплексом: понимание материала, взаимодействие с актёрами, чувство драматургии, ощущение ритма. Режиссуру нельзя выучить наизусть. Это бесконечный путь, который можно только углублять. С каждым спектаклем всё начинается заново. И чем дальше идёшь, тем яснее понимаешь, как мало ещё знаешь. В этом движении и есть профессия.
Есть ли предположения, какие эмоции будут у зрителя после просмотра?
Тяжело предполагать что-то заранее. Я могу только надеяться, что мы заденем что-то живое. А что именно — магия момента. Единственный способ узнать — увидеть глаза зрителей вживую. Поэтому приглашаю всех на премьеру.
Если бы нужно было сформулировать в одном предложении: о чём Ваш спектакль?
Это спектакль о том, что надо ценить дело, которым ты занимаешься. И тогда результат обязательно придёт.
Материал подготовили Анна Демина и Диана Куропаткина.