— Юль, ты вообще соображаешь? Мать вчера весь вечер проплакала, у нее криз был гипертонический. Я ей два раза скорую хотела вызывать, она запретила — мол, не надо Юльку пугать, ей же работать завтра. А ты теперь с тортиком приперлась? Ты мать с днем рождения не поздравила, ты на праздник ее наплевала! Как у тебя совести вообще хватило сюда заявиться? Уматывай, не доводи маму до слез еще раз!
***
Рабочий день в регистратуре районной поликлиники подходил к концу, но поток людей не иссякал. Юлия чувствовала, как тяжелая, гулкая усталость заполняет все ее тело, от кончиков пальцев до висков. Телефон в кармане вибрировал, не переставая, но она не могла даже взглянуть на экран — перед окном стояла очередь из раздраженных пенсионеров и молодых мам.
— Девушка, ну сколько можно ждать? — раздался резкий голос из очереди. — У меня талон на четыре, а уже пятнадцать минут пятого!
— Минутку терпения, — выдохнула Юлия, стараясь сохранять профессиональное спокойствие. — База зависла, сейчас все восстановим.
Когда она наконец вышла из здания, на город уже опустились сумерки. Мелкий, колючий дождь со снегом хлестал по лицу. Юлия залезла в переполненный автобус, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Мысли путались. Нужно было зайти за продуктами, забрать вещи из химчистки и приготовить ужин мужу.
Дома ее встретил аромат жареной картошки. Андрей, ее муж, уже вернулся с завода и хозяйничал на кухне.
— О, пришла наконец, — улыбнулся он, вытирая руки. — Устала? Вид у тебя, конечно, как после битвы.
— Хуже, Андрей. Сегодня была проверка из горздрава, плюс база полетела... Я даже пообедать не успела.
— Садись, сейчас кормить буду. Поговорить хотел... Ты маме звонила?
Юлия замерла с развязанным шарфом в руках. Внутри что-то неприятно екнуло.
— Маме? Нет, сегодня еще нет. А что?
— Юль, ты серьезно? — Андрей перестал улыбаться и внимательно посмотрел на жену. — Какое сегодня число?
Юлия медленно повернулась к календарю на стене. Шестнадцатое апреля.
— О господи... — она закрыла рот рукой. — Пятнадцатое... Вчера было пятнадцатое.
— Именно. У Надежды Петровны вчера был день рождения. Юбилей, шестьдесят лет. Мы же договаривались, что ты ей позвонишь с утра, а вечером мы заедем. Но ты вчера пришла в девять вечера, сразу упала и уснула. Я думал, ты ее хотя бы по телефону поздравила в течение дня.
— Я забыла... Андрей, я совсем забыла! — Юлия почувствовала, как по спине пробежал холодок. — У меня вчера в голове была только эта проверка. Пациенты, отчеты, штрафы... Я даже на время не смотрела.
— Позвони ей сейчас. Она вчера мне три раза звонила, спрашивала, все ли у тебя в порядке. Голос был такой... ну, ты знаешь твою маму. Она не кричала, но это ее «все нормально, я все понимаю» звучит страшнее любого скандала.
Юлия трясущимися руками достала телефон. Список пропущенных вызовов: мама — 5 раз вчера, 2 раза сегодня утром. Тетя Марина — 3 раза. Сестра Света — 4 раза. Она глубоко вздохнула и нажала на кнопку вызова.
Гудки шли долго. На пятом или шестом трубку наконец сняли. В динамике послышалось тяжелое, прерывистое дыхание, а затем — гробовая тишина.
— Мамочка? Привет. Мам, прости меня, пожалуйста! Я такая дура, я совсем закрутилась на этой работе, вчера была проверка, я даже...
— Здравствуй, Юлия, — голос Надежды Петровны был холодным и торжественным, словно она читала приговор. — Не нужно извиняться. Я все прекрасно понимаю. Работа — это важно. Работа — это жизнь. А мать... мать подождет.
— Мам, ну не начинай, пожалуйста. Ты же знаешь, какой ад у нас сейчас в поликлинике. Я правда вчера не видела белого света.
— Конечно, Юлечка. Шестьдесят лет бывает каждый год, правда? Подумаешь, юбилей. Я вчера накрыла стол, Марина приехала из другого конца города, Света с детьми была... Мы ждали тебя до десяти вечера.
— Мам, я приду сегодня! Мы с Андреем прямо сейчас соберемся и приедем. Привезем подарок, торт...
— Не нужно ничего везти, — перебила мать. — Огурцы и салат уже заветрились, я их выбросила. Торт отдала соседке. Нам со Светой и Мариной вчера вполне хватило общения. Мы даже выпили за твое здоровье. Чтобы ты больше так не перетруждалась, что даже о матери родной некогда вспомнить.
— Мама, перестань меня винить! Я не специально!
— Я и не виню. Я просто сделала выводы. Знаешь, Юля, я ведь тоже работала. Сорок лет на производстве. И у меня были дети, и муж, который болел, и проблемы. Но я никогда не забывала поздравить свою мать. Наверное, мы просто из разного теста сделаны.
— Мам, я тебя очень прошу, давай мы сейчас приедем и все обсудим?
— Нет. Я сейчас ложусь спать. У меня сильно поднялось давление после вчерашнего... ожидания. Всего доброго, Юлия. Береги себя.
В трубке раздались короткие гудки. Юлия опустила руку с телефоном и бессильно прислонилась к стене.
— Ну что? — спросил Андрей, выходя из кухни.
— Стена. Глухая бетонная стена. Она включила режим мученицы. Теперь это на месяц, минимум.
— Надо ехать, Юль. Сама знаешь, если сейчас не прорвемся, она себя так накрутит, что и до больницы недалеко.
Они быстро собрались. По дороге заехали в круглосуточный цветочный, купили огромный букет лилий — мама их обожала. Юлия купила самый дорогой торт, хотя понимала, что он, скорее всего, останется нетронутым.
Когда они подошли к двери маминой квартиры, в коридоре было тихо. Юлия нажала на звонок. Один раз, второй, третий.
— Мам, это я! Открой, пожалуйста! Мы приехали!
За дверью послышались шаркающие шаги.
— Уходите, — раздался приглушенный голос Надежды Петровны. — Я уже в постели. У меня голова раскалывается.
— Мам, мы с цветами! Мы на пять минут!
— Цветы поставьте в подъезде, их кто-нибудь подберет. Мне они не нужны. Мне нужно было внимание вчера, а не веники сегодня.
— Надежда Петровна, — подал голос Андрей. — Ну простите ее, правда, на работе завал был. Мы же не чужие люди.
— Вот именно, Андрей, что не чужие. От чужих я бы и не ждала ничего. А от дочери... Впрочем, не важно. Идите домой, дети. Не тратьте свое драгоценное время на старую женщину.
Юлия почувствовала, как внутри у нее начинает закипать гнев, смешанный с чувством вины.
— Мама! Открой дверь! Если ты сейчас не откроешь, я буду стоять здесь всю ночь!
Щелкнул замок. Дверь медленно открылась. Надежда Петровна стояла в старом байковом халате, с намотанным на голову полотенцем. Вид у нее был подчеркнуто болезненный.
— Ну, заходите, — вздохнула она, отступая в сторону. — Раз уж вы решили лишить меня последнего сна.
***
В квартире пахло лекарствами и тяжелым духом застоявшегося праздника. В гостиной действительно стоял стол, наполовину разобранный, но в центре все еще возвышалась ваза с фруктами и пустая бутылка вина.
— Мамочка, с днем рождения! — Юлия попыталась обнять мать, но та отстранилась, подставив холодную щеку.
— Спасибо. Положи букет в ванную, пусть отмокнет. Хотя, боюсь, запах лилий мне сейчас совсем не на пользу.
Они прошли на кухню. Юлия начала суетиться, выставлять торт, заваривать чай. Андрей сидел за столом, чувствуя себя крайне неловко.
— Мам, посмотри, какой торт! Твой любимый, пражский.
— Я не ем сладкое на ночь, Юля. Ты же знаешь, у меня сахар прыгает. Хотя... откуда тебе знать. Ты же последний раз заходила месяц назад.
— Я звонила каждую неделю, мам!
— Звонить и приходить — разные вещи. Света вот каждый вечер забегает. Хоть на пять минут. Деток приведет, новости расскажет. А ты у нас — важная птица. Большая начальница в регистратуре.
— Я не начальница, я обычный регистратор, у которой на руках триста карточек в день! — голос Юлии сорвался. — Мама, почему ты всегда сравниваешь меня со Светой? У нее муж — вахтовик, она полгода дома одна сидит, ей скучно! А я прихожу домой и хочу только одного — чтобы меня никто не трогал!
— Вот и я тебя не трогала, — тихо сказала Надежда Петровна, присаживаясь на край стула. — Вчера весь день телефон из рук не выпускала. Каждый звонок — думала, ты. Света говорит: «Мам, да забудь ты, она закрутилась». Марина говорит: «Юлька всегда была эгоисткой». А я все защищала тебя. Говорила: «Нет, она не такая, она помнит». А потом наступило девять вечера. Десять. Одиннадцать. И тишина.
— Я пришла домой и просто упала, мам...
— Мы все падаем, Юлечка. Но кто-то при этом остается человеком, а кто-то — функционалом. Знаешь, как обидно было перед гостями? Тетя Марина спрашивает: «А что же дочка старшая не поздравила? Подарок хоть прислала?» А мне и сказать нечего. Сидела как оплеванная на собственном юбилее.
— Мама, ну прости меня... — Юлия опустилась на колени перед матерью, положив голову ей на колени. — Я виновата. Я кругом виновата. Хочешь, я завтра возьму отгул и мы весь день проведем вместе? Сходим куда-нибудь, или просто погуляем?
Надежда Петровна начала медленно гладить дочь по голове, но лицо ее оставалось суровым.
— Завтра мне нужно в поликлинику. К кардиологу. Давление так и не падает. И отгулы твои мне не нужны. Ты работай, работай. Карьера — это же все. А мать... мать доживет как-нибудь.
— Ну опять ты за свое! — Юлия подняла голову. — Я же извиняюсь! Я приехала! Что я еще должна сделать?
— Ты ничего не должна, Юля, — мать посмотрела ей в глаза. — В том-то и беда. Если это идет из чувства долга, а не из сердца, то лучше вообще не надо. Ты забыла не потому, что работала. Ты забыла, потому что я у тебя на десятом месте. После работы, после Андрея, после твоих подружек и отчетов.
— Это неправда!
— Правда. Света вот не забыла. И Марина не забыла. И даже соседка баба Шура с третьего этажа зашла, открытку принесла самодельную. А родная дочь...
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. В квартиру вошла Света, младшая сестра Юлии. Она выглядела заспанной и недовольной.
— О, явились! — Света встала в дверях кухни, скрестив руки на груди. — Совесть проснулась? Мам, ты почему не спишь? Тебе же врач сказал — покой нужен!
— Да вот, Юлечка приехала. Торт привезла, — Надежда Петровна слабо улыбнулась.
— Торт? Сейчас? — Света смерила сестру презрительным взглядом.
— Света, не лезь не в свое дело, — огрызнулась Юлия. — Мы сами разберемся.
— Мое дело — это здоровье матери! Пока ты там свои квиточки перебираешь, я здесь дежурю! Ты хоть знаешь, какие лекарства она сейчас пьет? Нет? А я знаю! Потому что я мать не забываю!
— Девочки, не ссорьтесь, — Надежда Петровна прижала руку к груди. — Ой, что-то опять колет...
Андрей тут же вскочил.
— Так, все. Надежда Петровна, идите в кровать. Юля, Света — хватит. Мы уходим.
— Да, уходите, — Света начала выталкивать их из кухни. — Вы свое дело сделали, подарок доставили, галочку поставили. Теперь дайте человеку отдохнуть.
— Света, я ее дочь! Я имею право здесь находиться! — закричала Юлия.
— Дочери поздравляют вовремя! А ты — просто родственница по праздникам. И то, как выяснилось, не по всем.
Скандал вспыхнул с новой силой. В тесной кухне стало невыносимо душно от взаимных упреков, старых обид и криков. Надежда Петровна сидела в центре этого хаоса, прикрыв глаза, и, казалось, втайне наслаждалась тем, как из-за нее ломаются копья. В этом была ее странная власть — быть слабой, обиженной и абсолютно незаменимой.
В конце концов, Андрей буквально силой вывел Юлию из квартиры. На лестничной клетке она разрыдалась — громко, навзрыд, от бессилия и какой-то детской несправедливости.
— Она никогда меня не простит, Андрей. Она теперь будет это вспоминать на каждом углу.
— Простит, Юль. Просто ей нужно время, чтобы вдоволь насладиться своей ролью. Она же так живет — через обиду.
Они ехали домой в тишине. Юлия смотрела в окно на ночные огни города и понимала, что эта забытая дата навсегда останется в их семейной истории как черная метка.
***
Через два дня Надежда Петровна позвонила сама.
— Юлечка, здравствуй.
— Привет, мам. Как ты?
— Да так... Потихоньку. Света вчера ко мне заходила, окна помыла. А я вот звоню сказать... Ты лилии-то забери. Они так пахнут, у меня от них мигрень. И торт твой Андрей пусть доест, мне нельзя.
— Хорошо, мам. Я заеду вечером.
— Заезжай. Если время будет. А то я понимаю — работа, дела...
Юлия закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Будет время, мама. Я буду у тебя в семь.
— Ну, жду. Да, и не забудь — у Светы скоро у сына утренник, она просила, чтобы ты его сфотографировала, у тебя же камера хорошая.
— Хорошо, мам. Все сделаю.
***
Надежда Петровна еще долго использовала этот случай как главный козырь в любых спорах, напоминая Юлии о ее «забывчивости» при каждом удобном случае. Юлия же стала ставить в телефоне по пять напоминаний на каждую важную дату, но это не избавило ее от вечного чувства вины. Света окончательно закрепила за собой статус «святой дочери», что не мешало ей раз в месяц просить у Юлии деньги в долг, зная, что та не откажет, пытаясь компенсировать свою прошлую оплошность. Семья продолжала жить в этом странном балансе обид и обязательств, где каждый играл свою роль до самого конца.