Знаете, что меня поразило больше всего, когда я разбирала немецкие документы 1936–1941 годов? Не сами решения Гитлера. А то, сколько раз он стоял на краю и сам это понимал. И всё-таки делал шаг вперёд.
Я студентка академии Штиглица, историю Третьего рейха читаю не как учебник, а как длинную, страшную пьесу с тремя поворотными сценами. В каждой из них герой мог уйти со сцены живым. В каждой выбрал остаться.
Рассмотрим эти три момента вблизи. И попробуем понять, что его держало.
Сцена первая: Рейнская область, март 1936
Утро 7 марта 1936 года. По мосту через Рейн в Кёльне идут немецкие солдаты. Их немного. По разным оценкам, в зону вошло около 22–30 тысяч человек, причём боеспособных дивизий среди них почти не было. Версальский договор и Локарнские соглашения запрещали Германии держать тут войска. Гитлер шёл напролом.
И боялся. Это не моя догадка, об этом он сам говорил позже своему окружению, об этом писал Альберт Шпеер в мемуарах. Если бы французская армия двинулась навстречу, немцы получили приказ отступать. Без боя.
Маленькая колонна, нервные офицеры, новенькая форма. Где-то за горизонтом стоит французская армия, в тот момент одна из сильнейших в Европе. Один телефонный звонок из Парижа, один приказ, и весь миф о «фюрере-провидце» рассыпается. Возможно, Гитлера не свергают сразу. Но трещина пойдёт.
Почему он всё-таки решился? Я долго думала об этом и пришла к простой мысли. Он уже не мог иначе. Внутри режима была выстроена логика непрерывной победы. Каждый шаг доказывал партии, армии, обывателю: фюрер угадывает. Стоит один раз промахнуться, и магия исчезнет.
Французы не двинулись. Британцы пробурчали что-то про «это их собственный задний двор». А Гитлер сделал главный вывод своей жизни. И вывод этот был неправильным.
– Они не остановят меня нигде, – сказал он, и это запомнили все, кто стоял рядом.
Вот тут была первая развилка. Не для Европы. Для него самого. Он мог поверить, что ему просто повезло. Что французы растеряны, что Лондон отвлечён, что момент удачный. Тогда осторожность осталась бы с ним.
Он поверил в другое. В то, что западные демократии трусливы по своей природе. Что они всегда уступят. Что мир устроен по его сценарию.
А как бы вы поступили на месте французского правительства тем мартом? Лёгкий вопрос задним числом. Тогда он был тяжёлым. Шла избирательная кампания, армия требовала всеобщей мобилизации даже для ограниченной операции, разведка преувеличивала немецкие силы в разы. Париж испугался собственной тени.
И эта тень навсегда поселилась в голове Гитлера. Она шептала: иди дальше.
Что держало его тогда
Я долго пытался разобрать его внутреннюю механику. Получилось так.
Сначала, страх остановки. Режим жил скоростью. Безработица падала, заводы Круппа гудели, в каждом немецком доме появлялось радио. Но за этой витриной маячил счёт. Программа перевооружения стоила астрономических денег, золотовалютные резервы таяли. Министр экономики Ялмар Шахт уже в 1936 году писал тревожные меморандумы. Остановиться — это признать, что экономика чудес была не чудом, а пузырём.
Далее, культ непогрешимости. Партия выстроила вокруг него ореол. Не Гитлер служил Германии, Германия служила его интуиции. Любая ошибка ломала всю конструкцию.
Ну и, личное. Он действительно верил в себя. Это, пожалуй, самое страшное. Не цинизм, не игра, а искренняя уверенность, что у него есть особое чутьё на историю. Маленький человек из венской ночлежки переиграл сначала немецкую элиту, потом австрийского канцлера, теперь французов. Зачем останавливаться?
Кстати, вот что любопытно. Именно в 1936 году у Гитлера впервые серьёзно проявилась мысль о собственной смертности. Он начал торопиться. Не успеет, говорил он, не успеет сделать всё при жизни. Эту торопливость потом припомнят все его генералы.
Сцена вторая: Мюнхен, сентябрь 1938
Прошло два с половиной года. И вот уже не маленькая колонна на мосту, а целый европейский саммит. Чемберлен, Даладье, Муссолини, Гитлер. Подписывается Мюнхенское соглашение. Судетская область отходит Германии. Лондон называет это миром.
И тут начинается история, которую обычно рассказывают по-другому. Принято говорить: Гитлер ликовал. На самом деле он был зол.
Об этом писал британский посол Гендерсон, об этом вспоминал Геринг. Гитлер хотел войну. Маленькую, быструю войну с Чехословакией, которая бы доказала миру: вермахт работает. А вместо войны ему подсунули бумагу.
– Этот старик украл у меня мою Прагу, – проворчал он про Чемберлена.
Почему это была развилка? Потому что в сентябре 1938 года против Гитлера складывался заговор. Генерал Бек ушёл в отставку в знак протеста. Генерал Гальдер, начальник штаба сухопутных войск, был частью оппозиции. Группа офицеров и чиновников готовила арест фюрера в момент, когда тот объявит войну. Они рассчитывали именно на войну как на спусковой крючок: общество тогда не было готово к большому конфликту, и заговорщики надеялись, что армия их поддержит.
Чемберлен прилетел и всё разрушил. Не Гитлера, заговор. Если мира удалось добиться так легко, какой смысл свергать вождя, который добивается побед без крови?
Вот она, вторая развилка. Гитлер получил Судеты без выстрела. Он мог принять это как огромный успех. Закрепить, переварить, успокоить экономику. У него были миллионы новых граждан, военные заводы Шкоды в перспективе, разрушенная чехословацкая система укреплений.
Он выбрал злость. И через полгода, в марте 1939, ввёл войска в остатки Чехии, нарушив только что подписанное соглашение. Со стороны дипломатии это было самоубийство. Британцы, которые до этого закрывали глаза на всё, увидели: договариваться невозможно. Линия была проведена.
Я перечитывала записи английских дипломатов того марта. Там сквозит одно чувство, обида. Не страх, не гнев. Обида обманутого партнёра. Потом Лондон даёт гарантии Польше. И ловушка для Гитлера захлопывается, хотя сам он этого пока не понимает.
Что держало его в Мюнхене
Тут механика была сложнее.
Он уже почувствовал вкус. В Австрии в марте 1938 года всё прошло как в сказке: толпы с цветами, никаких выстрелов, мировое сообщество морщится, но молчит. Судеты были вторым угощением. Но без войны, без театра, без крови. А ему нужен был театр.
Армия его раздражала. Генералы предупреждали: чехи будут драться, их укрепления серьёзны, французы могут вмешаться. Гитлер хотел доказать, что генералы трусы. Мюнхен лишил его этой возможности.
И ещё одно. Здоровье. Личный врач Морелль начал колоть ему первые свои коктейли где-то в эти годы. Амфетамины, гормоны, витамины в немыслимых дозах. Гитлер становился раздражительнее, нетерпеливее, импульсивнее. Я бы не сводила всё к фармакологии, это было бы упрощением. Но не учитывать её тоже нельзя.
Он мог остановиться в марте 1939, когда вошёл в Прагу. Мог остановиться летом, когда нависал над Польшей. Каждый раз внутри режима кто-то говорил: хватит. Гёринг до последнего пытался договориться через шведа Далеруса. Риббентроп, наоборот, толкал к войне.
Гитлер выбрал Риббентропа. Не потому, что верил ему больше. Потому, что Риббентроп говорил то, что фюрер хотел слышать.
Вот ещё один урок этой развилки, и он печальный. Любой диктатор рано или поздно окружает себя теми, кто говорит ему правильные слова. Не верные, правильные. Это разные вещи.
Сцена третья: лето 1940, после Дюнкерка
Май и июнь 1940 года, наверное, самое странное время в его жизни. Франция разгромлена за шесть недель. Британский экспедиционный корпус прижат к морю у Дюнкерка. И тут происходит то, что историки спорят до сих пор, знаменитый «стоп-приказ». Танки Клейста и Гудериана останавливаются. Британцы успевают эвакуировать около 338 тысяч человек.
Зачем Гитлер это сделал? Версий несколько. Геринг хотел, чтобы лавры достались люфтваффе. Командование сухопутных войск боялось за уставшую технику перед решающим броском на Париж. Сам Гитлер, возможно, хотел оставить Британии лицо, чтобы договориться о мире.
Это и есть третья развилка, самая страшная. Потому что в июне-июле 1940 года Гитлер действительно был на пике. Вся континентальная Европа лежала под ним. Британия, разбитая, без техники, без союзников на материке, готова была слушать. В Лондоне Галифакс и часть кабинета склонялись к переговорам. Только Черчилль упёрся.
Что было бы, согласись Гитлер на мир со статус-кво лета 1940 года? Германия с Австрией, Чехией, частью Польши, Эльзасом, Бельгией, Голландией, Норвегией, северной Францией. Огромная империя. Без войны на два фронта. Без Холокоста в той форме, в какой он развернётся позже на восточных территориях.
Он отказался. И тут начинается самое интересное.
– Англия проиграла войну, она просто этого ещё не знает, – повторял он своему окружению летом сорокового.
Он искренне ждал, что Лондон капитулирует. Не получилось. Тогда начались бомбардировки, провал Битвы за Британию. И уже в июле 1940 года, ещё до окончания воздушной кампании, Гитлер начинает прорабатывать план «Барбаросса». Поворот на восток.
Зачем? Логика была такая. Британия держится, потому что надеется на Россию и Америку. Уберём Россию, и Британия сдастся. Звучит как бред. Но в его голове это работало.
И вот тут я подхожу к самому больному. Летом 1940 года ничто извне его не толкало. Не было экономической катастрофы, не было военного поражения, не было давления союзников. Сталин аккуратно выполнял пакт, поставлял зерно и нефть. Гитлер был хозяином Европы.
Что заставило его повернуть на восток? Идеология. Та самая, которую он излагал ещё в «Майн кампф» в 1925 году. Жизненное пространство, разгром «иудобольшевизма», немецкая Индия на Украине. Двадцать лет он носил эту мечту. И не смог отказаться от неё в тот момент, когда история давала ему шанс остановиться победителем.
Что держало его летом 1940
К этому моменту внутренние пружины окончательно сжались.
Привычка к успеху превратилась в зависимость. Каждый следующий триумф должен был быть больше предыдущего. Австрия, Чехия, Польша, Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция. Что дальше? Британия не давалась. Нужна была другая, ещё более грандиозная цель.
Идеологический долг. Отличаясь от Сталина, который умел отодвигать марксистские лозунги ради реальной политики, Гитлер был пленником собственной книги. «Майн кампф» была для него не пропагандой, а программой. Он правда верил в Lebensraum на востоке.
И последнее, страх времени. Ему было 51. Он считал, что после 55 уже не сможет вести большую войну лично. Окно сужалось.
Я думаю об этом и понимаю простую вещь. В 1940 году Гитлер боролся уже не с Британией и не с СССР. Он боролся со старением. С тем, что время уходит. И эта внутренняя гонка оказалась сильнее любых стратегических расчётов.
Три замка одной двери
Интересная картина. Три развилки, три разных причины, три разных Гитлера.
В 1936 году его держал страх показать слабость. Он только-только утвердился, режим был хрупким, любая остановка читалась как поражение.
В 1938 году его держала жажда настоящей войны. Бескровный триумф казался обманом. Он не хотел Судеты, он хотел доказать, что прав был против своих генералов.
В 1940 году его держала собственная книга. Двадцатилетняя мечта о восточной империи, которую невозможно отложить, потому что годы уходят, а войска ещё свежие.
И знаете, что объединяет все три случая? Ни в одном из них его не остановили извне. Он мог остановиться только сам. И всегда делал противоположный выбор.
Уроки, которые я для себя вынес
Когда читаешь биографии диктаторов, ловишь себя на мысли: почему никто не нажал на тормоз? Почему окружение молчало, армия слушалась, общество терпело?
Ответ, как мне кажется, такой. Диктатор силён не сам по себе. Он силён тем, что предлагает остальным сделку: вы закрываете глаза на маленькое зло, я приношу вам большие победы. Пока баланс работает, систему не сломать.
Гитлер ломал её сам. В каждой из трёх развилок он мог сохранить сделку. Мог переварить съеденное и предложить обществу спокойствие. Вместо этого он повышал ставку. И в какой-то момент общество, армия, экономика просто перестали выдерживать темп.
Историк Иэн Кершоу назвал это «работой навстречу фюреру». Чиновники, генералы, гауляйтеры старались угадать желания вождя и реализовать их даже без прямого приказа. Это создавало эффект усиления. Любое радикальное намерение Гитлера получало радикальное исполнение на местах. И обратной связи, которая бы его сдерживала, не было.
Вот, пожалуй, главный урок. Не для геополитики, а для понимания человека во власти. Опасность не в том, что диктатор хочет зла. Опасность в том, что он окружает себя людьми, которые соревнуются в исполнении его желаний. И в какой-то момент его уже несёт сама эта система, даже если он сам захочет затормозить.
Захотел ли Гитлер хоть раз остановиться по-настоящему? Я перечитала много мемуаров и не нашла ни одного убедительного эпизода. Сомневался. Колебался. Менял тактику. Но идти назад, признать ошибку, договориться с позиции силы, нет.
Может быть, это и есть та самая железная пружина, которую сложно понять снаружи. Внутренняя невозможность остановки. Когда вся твоя жизнь, от венской ночлежки до берлинского кабинета, построена как доказательство собственной правоты, остановиться, разрушить себя.
Он не остановился. Заплатили все остальные.
А вы как думаете, был ли у него хоть один реальный шанс свернуть? Или к 1940 году машина уже шла сама, и человек по имени Адольф Гитлер был её пассажиром, а не водителем? Мне самой кажется, что правда где-то посередине. И именно эта середина, эта тонкая граница между свободной волей и инерцией истории, делает его случай таким важным для понимания.
Не для того, чтобы его оправдать. А для того, чтобы в следующий раз, когда кто-то рядом начнёт строить такую же пружину внутри себя, мы заметили это раньше. И, может быть, успели остановить. Хотя бы себя.