Сначала Алёна мыла мне полы. Потом стала командовать моей жизнью
Она вошла в мой дом с пирогом, ласковым голосом и такой заботой, что я поверила ей сразу. А потом случайно услышала разговор, после которого уже не смогла смотреть на неё по-прежнему.
После того дня я 3 ночи почти не спала.
Лежала, смотрела в темноту и всё пыталась объяснить услышанное как-нибудь помягче. Может, не о том речь. Может, кусок разговора. Может, я, старая дура, себя накрутила.
Когда не хочется верить в подлость, начинаешь оправдывать её за другого человека.
Я это умею. Всю жизнь умела.
Кирилл позвонил на следующий день как ни в чём не бывало.
- Мам, ты чего вчера не заехала?
- А я заезжала.
- Да? А чего не поднялась?
- Передумала.
Он помолчал.
- Всё нормально?
Вот тут, наверное, надо было сказать прямо. Но я опять не смогла. Потому что страшно. Не скандалить страшно. Страшно услышать, что он всё равно встанет не рядом со мной.
- Нормально, - сказала я. - У вас как?
- Да всё хорошо.
Конечно. У них всё было хорошо. Это у меня под рёбрами с того дня сидело что-то холодное.
Алёна после этого вела себя ещё мягче. Даже слишком.
- Ирина Игоревна, я вам тут творог взяла, хороший.
- Ирина Игоревна, давайте я вам куртку застегну, на улице ветер.
- Ирина Игоревна, вы только не таскайте тяжёлое, позвоните мне.
Когда человек знает, что вы что-то почувствовали, он или отступает, или дожимает. Она дожимала.
А через месяц Кирилл пришёл с разговором.
Сел на кухне, почесал затылок. Я уже по одному этому жесту понимала: сейчас будет что-то, что мне не понравится.
- Мам, ты только спокойно.
Вот когда взрослый сын начинает с этих слов, ничего хорошего дальше не жди.
- У Алёны в съёмной квартире хозяева решили продавать жильё. Надо быстро съезжать.
Я молчала.
- И мы подумали... временно... буквально на пару месяцев...
Он не договорил.
Не надо было. Я и так всё поняла.
В голове сразу вспыхнула та фраза у двери: "Главное, чтобы она привыкла".
Вот оно и шло к этому.
- Кирилл, а ты сам чего хочешь?
- Мам, ну а что тут хотеть? Это временно. Пока найдём вариант.
- Съёмный?
Он отвёл глаза.
- Ну, может, пока здесь. А там видно будет. Может ипотеку дадут.
Очень удобные слова, когда хочешь войти в чужую жизнь без срока.
Я смотрела на него и понимала: если сейчас скажу "нет", он запомнит не причину. Он запомнит, что мать не помогла.
А я, как многие женщины моего возраста, воспитана на дурной привычке сначала думать, как бы никого не обидеть, а потом уже о себе.
- Ладно, - сказала я. - Временно.
Вот это "временно" потом чуть не стоило мне дома.
Они въехали в субботу. Чемоданы, коробки, пакеты, обувь в коридоре. Алёна двигалась быстро, бодро. Уже не спрашивая, а сообщая.
- Это сюда поставим.
- Тут пока вот эти вещи будут.
- Ой, этот стул лучше убрать, он место съедает.
Я стояла у стены и смотрела, как мой дом за 2 часа перестаёт быть моим.
Не громко. Не скандально. Просто в прихожей стало тесно от их курток, на кухне не осталось моей привычной тишины, а в ванной появились баночки, и моя простая мыльница вдруг стала выглядеть лишней.
Первую неделю Алёна ещё держалась.
- Ирина Игоревна, вы не вставайте, я сама.
- Давайте я посуду помою.
- Ой, вы так вкусно котлеты делаете, научите.
Но тон уже был другой. Без тепла. С вежливостью человека, который соблюдает форму.
Потом началось мелкое.
Я зашла на кухню утром и не нашла сахарницу.
Открыла шкаф. Там нет. Второй. Третий. Стою, ищу.
Входит она.
- Вы что-то потеряли?
- Сахарницу.
- А, я убрала. Она тут визуально всё захламляла. Теперь сахар в контейнере.
Контейнер.
У меня 20 лет стояла стеклянная сахарница с синей крышечкой. Кирилл ещё в школе был, когда мы её купили. Не редкость, не драгоценность. Просто моя вещь. На моём столе.
- Зачем убрала?
- Так удобнее. Я просто чуть освежила кухню.
Вот такими словами и выталкивают человека из собственного угла. Не "я хозяйка". Нет. "Освежила". "Удобнее". "По-современному".
Через 3 дня я не нашла полотенца. Потом свою кружку. Потом старую салатницу, в которой всегда мешала тесто.
- Алёна, а салатница где?
- Я её убрала. Она уже старая была.
- Куда убрала?
- Ну... выбросила.
Вот тут у меня даже голос сел.
- Без спроса?
- Ирина Игоревна, ну это же просто старая миска. Чего вы так держитесь за хлам?
За хлам.
Я тогда ничего не ответила. Просто вышла в коридор, села на маленькую табуретку у стены и долго сидела, глядя на их обувь. У Алёны были белые кроссовки. И почему-то в тот момент я смотрела на них и думала, как легко некоторые берегут своё удобство и не жалеют чужого.
Сын, конечно, ничего не замечал. Или делал вид.
- Кирилл, она выбросила мою салатницу.
- Мам, ну купим новую.
- Мне не новую надо. Мне надо, чтобы в моём доме мои вещи не выкидывали.
- Да никто не хотел тебя обидеть. Ты всё принимаешь слишком близко к сердцу.
Так тоже предают. Не криком. Уходом в сторону.
Я тогда посмотрела на сына и впервые почувствовала не обиду даже. Пустоту.
Будто он стоял рядом, а между нами уже кто-то давно всё переставил.
Потом она стала позволять себе больше.
- Ирина Игоревна, не солите так много.
- Ирина Игоревна, Никите не надо ваши старые мультики.
- Пожалуйста, не вмешивайтесь, когда я разговариваю с ребёнком.
Никита - мальчик был не плохой. Просто настороженный. На меня смотрел первое время после переезда исподлобья, потом привык. Однажды шепнул на кухне:
- А вы же тут главная были раньше?
Устами младенца, как говорится...
Я спросила тихо:
- А сейчас кто?
Он пожал плечами.
- Мама говорит, если долго жить, то всё должно быть по-нашему.
Я замерла с ножом над морковкой.
- По-нашему?
- Ну да. Потому что вы всё-равно старенькая и вам трудно.
Я сразу услышала, чьими словами это сказано.
Вечером пришла Зоя Павловна за солью. Такое у нас до сих пор бывает, по-соседски. Постояла на кухне пару минут, посмотрела на новые банки, на переставленные стол со стульями и на меня.
- Ага, - сказала только.
- Что ага?
- Уже началось.
Я не выдержала.
Рассказала. Не всё. Но достаточно.
Зоя слушала молча, только губы поджимала.
Потом сказала:
- Ира, ты пойми простую вещь. Если человек пришёл жить к тебе и первым делом переставил твою сахарницу, ему не сахарница мешала.
Как же она была права.
Самое тяжёлое началось позже. Алёна перестала стесняться в интонации.
Если раньше она говорила сладко, то теперь могла прямо, при мне:
- Кирилл, ну сколько можно? Я не могу жить в этом музее.
- Ирина Игоревна, вы опять сложили полотенца не так.
- Пожалуйста, не вмешивайтесь.
В моей кухне. В моём доме.
А однажды она вообще сказала фразу, после которой у меня два часа дрожали пальцы.
Я зашла в комнату, где раньше шила и хранила книги. Теперь там спал Никита. На подоконнике стоял мой кактус, который я 8 лет выращивала из маленького отростка. Я увидела, что горшка нет.
- Алёна, а цветок где?
- Выкинула. Он страшный был.
- Это мой цветок.
- Ирина Игоревна, ну правда. Вы как ребёнок из-за каждой ерунды.
Я не закричала. Не умею.
Но тогда пальцы так вцепились в дверной косяк, что потом ноготь 2 дня ныл.
Ночью я встала попить воды и услышала голоса на кухне. Они думали, что я сплю.
- Надо уже что-то решать, - сказала Алёна.
- Что решать?
- Ну сколько можно в подвешенном состоянии?
- Алён, не сейчас.
- А когда? Пока она сама ещё соображает, надо оформляться нормально.
- Тише ты.
- А что тише? Квартира всё равно потом твоя. Почему мы должны с ребёнком по чужим углам?
Я стояла за дверью и вдруг очень ясно всё увидела.
Вот оно. Не бытовые войны. Не притирка. Не разница поколений.
Квартира.
Утром, когда они ушли, я не стала плакать. Я открыла шкаф, где лежали документы. Папки были сдвинуты.
Совсем чуть-чуть. Но свои вещи я знаю.
И в одной из них не там лежала выписка.
Я села за стол, положила бумаги перед собой. В этот момент я поняла: если снова промолчу, меня отсюда не выгонят сразу. Нет. Гораздо хуже.
Меня сначала сотрут.
А потом уже всё объяснят так, будто иначе и быть не могло.
И тут я увидела ещё кое-что.
На краю стола лежал листочек. Видимо, выпал из их бумаг. Почерк был Алёны.
"Узнать про прописку. Если сделать через Кирилла, потом проще с ребёнком".
Это было чувство не доброе, но моё. И очень ясное.
В 3 части расскажу, что я сделала, когда поняла: дело уже не в хамстве, а в моей квартире.