Ольга открыла приложение банка в половине восьмого утра, стоя у плиты в байковом халате и помешивая овсянку. Живот уже мешал нормально стоять у конфорки — приходилось отступать на полшага, тянуться к кастрюле. Семь месяцев. Она давно привыкла к этой неловкости, к тому, что приходится переставлять стулья, переносить сумки, поворачиваться всем телом.
Счёт она проверяла по привычке. Каждое утро. Муж называл это «финансовой тревожностью» и смеялся — не зло, просто посмеивался, когда видел, как она тычет в телефон ещё в постели. Но Ольга не считала это тревожностью. Она считала это порядком.
На счёт они откладывали с января. Как узнали, что будет мальчик — начали откладывать именно туда, на детский счёт, который открыли в роддоме заочно, по совету подруги Кати. «Пусть уже копится,» — сказала Катя. — «Потом скажешь спасибо». Ольга не была суеверной, но оформлять счёт на ещё нерождённого ребёнка всё равно было немного странно. Муж, Игорь, только плечами пожал: «Ну и что, пусть будет».
Там лежало сто восемьдесят четыре тысячи.
Ольга мешала овсянку и смотрела в экран, и не понимала, что видит.
Ноль.
Она убавила огонь, поставила телефон на стол, потёрла глаза. Потом снова взяла. Снова открыла. Ноль рублей, ноль копеек. Последняя операция — вчера в 23:47. Перевод. Исходящий. Сто восемьдесят четыре тысячи триста двадцать рублей.
Она стояла у плиты и смотрела на эту строчку, и у неё почему-то не было ни паники, ни крика. Было только ощущение, как бывает, когда нечаянно дотрагиваешься до горячей конфорки — секунда тишины перед болью.
Потом она взяла телефон и позвонила Игорю.
Он ответил на третьем гудке. Она слышала в трубке шум машины — он уже был в дороге, ехал на работу.
— Игорь, — сказала она. — Со счёта Миши пропали деньги.
— Что? — он не понял сразу. — Какие деньги?
— Все. Сто восемьдесят четыре тысячи. Вчера ночью ушли переводом.
В трубке стало тихо. Только шум мотора.
— Игорь.
— Я слышу, — сказал он. — Подожди, я остановлюсь.
Она слышала, как он тормозит, как щёлкает ручник. Потом долгое молчание.
— Как ушли? — наконец спросил он. — Куда?
— Я не знаю. Там написано «перевод». Номер счёта незнакомый. Вчера в 23:47.
— Ты уверена?
Ольга посмотрела на экран. Ноль.
— Да, Игорь. Я уверена.
— Ладно. Не паникуй. Я разворачиваюсь, еду домой.
— Не надо, я сама —
— Еду домой, — повторил он. — Никуда не звони пока. Ни в банк, никуда. Подожди меня.
Она убрала телефон и выключила плиту. Овсянка была готова. Она налила её в тарелку и поставила на стол. Потом не стала есть.
Игорь приехал через двадцать минут. Вошёл в куртке, не снял в прихожей — прямо прошёл на кухню. Взял её телефон, долго смотрел.
— Откуда у тебя этот счёт? — спросил он.
— Что значит откуда? Мы вместе открывали. В феврале, помнишь? По совету Кати.
— Кати, — повторил он.
Что-то в его голосе было странным. Ольга посмотрела на него внимательно.
— Игорь. Ты знаешь, куда ушли деньги?
Он положил телефон на стол. Лицо у него было закрытое, такое, какого она не видела давно — последний раз, наверное, когда они ругались из-за его матери, два года назад.
— Это мама попросила, — сказал он.
Ольга услышала это и некоторое время просто смотрела на него.
— Повтори, — сказала она.
— Маме нужны были деньги. Срочно. Она позвонила вчера вечером, говорит — Игорёк, беда, не знаю что делать. У неё долг, ей угрожают, она испугалась. Я перевёл ей.
— С детского счёта.
— Ну, с этого. Ты спала уже.
— С детского счёта нашего сына, — повторила Ольга, медленно, чтобы он слышал каждое слово. — Которому три месяца ещё не родиться. Ты перевёл деньги своей маме. Ночью. Пока я спала.
Он не отвёл взгляд. Это у него всегда было — он не отводил взгляд, когда чувствовал, что прав. Или когда хотел выглядеть так, будто чувствует.
— Она в беде была. Что мне было делать?
— Позвонить мне, — сказала Ольга. — Разбудить меня. Поговорить со мной. Это наши деньги, Игорь. Не твои.
— Мы же семья.
— Да. Семья. И в этой семье скоро будет ребёнок. Которому эти деньги откладывались.
Он подошёл к окну, стал смотреть во двор. Ольга видела его спину — широкую, в серой куртке, которую она ему купила на прошлый день рождения.
— Мама отдаст, — сказал он. — Она сказала, что отдаст в течение месяца.
— Твоя мама никогда ничего не отдаёт, Игорь.
— Ольга —
— Подожди. Я просто скажу тебе факты, хорошо? Факты, без крика. Три года назад она взяла у нас двадцать тысяч на ремонт у Тани. Не вернула. Два года назад — тридцать пять, на операцию собаке. Не вернула. В позапрошлом году — ты помнишь, мы с тобой не поехали в Питер, потому что у неё прорвало трубу — мы отдали ей пятьдесят. Она вернула восемь тысяч и сказала, что остальное раздала долги. Это факты.
Он молчал.
— Сто восемьдесят четыре тысячи, — сказала Ольга. — Не двадцать. Не пятьдесят. Сто восемьдесят четыре.
— Я понимаю.
— Нет, Игорь. Ты не понимаешь. Потому что если бы понимал — разбудил бы меня.
Она встала из-за стола. Живот тянул вниз, как всегда с утра. Она взяла со стола телефон и пошла в комнату.
— Ольга, — позвал он.
Она не ответила.
Она позвонила в банк сама — Игорь просил подождать, но она не стала. Объяснила ситуацию, назвала номер счёта, дату операции. Оператор была вежливая, усталая, говорила по шаблону. Сказала: оспорить перевод, совершённый авторизованным пользователем, практически невозможно — если не было взлома, не было мошенничества третьих лиц. Если сам владелец счёта совершил транзакцию — это законно.
— То есть если муж перевёл деньги без моего ведома — это законно? — спросила Ольга.
— Если он является совладельцем счёта — то да.
— А если не является?
Пауза.
— Уточните, пожалуйста, на чьё имя оформлен счёт.
Ольга уточнила. Оказалось — на имя Игоря. Она этого не помнила. Она думала, что они оформляли вместе, что оба — совладельцы. Но, видимо, в феврале, когда заполняли бумаги, она что-то не так поняла. Или не спросила. Или просто не думала, что это когда-нибудь будет важно.
— То есть он может распоряжаться счётом единолично, — сказала она.
— Да. Если счёт оформлен на него.
Она сидела на кровати и смотрела на своё отражение в зеркале напротив. Женщина в байковом халате, с большим животом, с телефоном у уха. Смотрела на себя и думала: а ты сама когда последний раз проверяла документы?
— Спасибо, — сказала она оператору и положила трубку.
Игорь зашёл минут через десять. Постучал, хотя мог войти без стука — всегда так делал.
— Войди, — сказала она.
Он сел на стул у окна. Не рядом с ней на кровать — на стул. Тоже не отрываясь смотрел в окно.
— Я позвоню маме, — сказал он. — Объясню ситуацию.
— Что ты ей объяснишь?
— Что деньги нужны вернуть срочно. Что мы не можем ждать.
— Игорь. — Ольга повернулась к нему. — Откуда у твоей мамы сто восемьдесят четыре тысячи?
— Что?
— Ты сказал, у неё долг. Её угрожают. Такое бывает, когда люди берут кредиты, которые не могут выплатить. У твоей мамы кредит?
Он помолчал.
— Она брала. Несколько месяцев назад.
— Сколько?
— Я не знаю точно.
— Игорь.
— Двести, — сказал он. — Кажется, двести.
— Двести тысяч. И ты узнал об этом вчера ночью.
— Да.
— А до этого не знал.
— Нет. Она не говорила.
Ольга встала, прошла к окну, встала рядом с ним. Смотрела не на него — вниз, во двор, где дворник в оранжевом жилете медленно вёл щётку по асфальту.
— Она специально позвонила ночью, — сказала Ольга.
— Что?
— Она позвонила в одиннадцать вечера. Я уже спала. Ты был один. Она знала, что я сплю — я всегда сплю в одиннадцать, она это знает. Она знала, что ты не разбудишь меня. Что примешь решение один.
Игорь молчал.
— Это не первый раз, когда она делает что-то подобное, — сказала Ольга. — Помнишь, с путёвкой в Анапу? Позвонила в воскресенье утром, пока я была в душе, и ты сказал ей «да», не дождавшись меня. Помнишь историю с Серёжей, её соседом — ты дал ему ключи от нашей дачи, пока я была у мамы. Она всегда находит момент, когда меня нет.
Он повернулся к ней.
— Ольга, ты не думаешь, что немного —
— Что? Что я параноик?
— Преувеличиваешь.
Она посмотрела на него. Долго.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть я преувеличиваю. Но деньги всё равно нужно вернуть. Сегодня.
— Сегодня невозможно.
— Почему?
— Потому что у неё нет сегодня ста восьмидесяти четырёх тысяч.
— А у нас есть?
Он снова отвернулся к окну.
— Нет, — сказал он.
— Вот именно. У нас нет. У нас было — на детском счёте. Теперь нет ни у нас, ни там. Эти деньги мы откладывали восемь месяцев, Игорь. Ты помнишь? Мы отказывались от поездки летом. Мы не меняли машину, хотя ты хотел. Я работала до шести месяцев, хотя врач говорил, что можно раньше уйти. Вот откуда эти деньги.
Игорь не отвечал. Она видела, как у него двигается что-то под кожей на скуле — так бывало, когда он злился, но не хотел этого показывать.
— Позвони ей, — сказала Ольга. — Прямо сейчас. При мне.
— Ольга —
— При мне, Игорь. Я хочу слышать разговор.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал он.
Он достал телефон. Нашёл номер — «Мама» — и нажал вызов. Включил громкую связь. Телефон у неё взял не сразу — четыре гудка, пять.
— Игорёк, — сказала она наконец. Голос сонный, хрипловатый. — Что так рано?
— Мама, — сказал Игорь. — Ольга знает про деньги.
Секундная тишина. Потом — другим тоном, чуть более собранным:
— И что?
— Нам нужно вернуть деньги. Это были накопления для ребёнка.
— Игорёк, ну ты же понимаешь, я сейчас не могу. Я только-только расплатилась с Виктором Семёновичем, у меня буквально —
— Когда ты сможешь? — спросила Ольга.
Пауза.
— Ольга, здравствуй, — сказала свекровь. Голос стал сухим, как осенний лист.
— Здравствуй, Галина Петровна. Когда ты сможешь вернуть деньги?
— Ну, деточка, это не так просто. Мне нужно время, нужно поговорить с банком, там у меня ещё ситуация с —
— Месяц, — сказал Игорь. — Ты же сказала — месяц.
— Игорёк, ну я думала, что смогу, но сейчас у меня пенсия ещё не пришла, и нужно за квартиру платить —
— Галина Петровна, — сказала Ольга ровно. — Мы ждём ребёнка через два с половиной месяца. Эти деньги мы откладывали специально. Если ты не можешь вернуть их быстро — нам нужно знать об этом честно, чтобы мы могли думать, что делать.
— Ну что значит «честно», Оленька, я же не мошенница какая-то —
— Я не говорила, что мошенница. Я спросила — когда.
Ещё пауза. Потом — и это Ольга запомнила — голос свекрови изменился. Стал жалобным, почти детским.
— Игорёк, ну объясни ей. Я же старая, я же одна, у меня здоровье — сердце давит уже третий день, вчера вообще думала, вызову скорую. Мне и так тяжело, а тут ещё этот разговор —
Ольга закрыла глаза.
— Мама, — сказал Игорь. Голос у него тоже изменился — стал мягче. — Мама, мы всё понимаем. Но ты скажи просто — когда сможешь.
— Ну, к марту, наверное. Если пенсия придёт вовремя и с кредитом разберусь —
— К марту, — повторила Ольга.
Она открыла глаза. Сын должен был родиться в апреле.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказала она. — До свидания.
И вышла из комнаты.
Она позвонила Кате из кухни. Катя была та ещё сова, но на звонок ответила — видимо, уже не спала.
— Оль? Что случилось?
— Ничего страшного. Не пугайся. Просто мне нужно поговорить.
— Говори.
— Ты помнишь, как мы открывали детский счёт в феврале?
— Ну, ты рассказывала, что открыли. Я не была с вами.
— Я думала, что счёт на нас двоих. Оказывается — только на Игоря.
Катя помолчала.
— И что? — спросила она осторожно.
— И ночью он перевёл с него все деньги своей маме.
Пауза.
— Сколько там было? — спросила Катя.
— Сто восемьдесят четыре тысячи.
— Ольга.
— Да.
— Он это сам сделал? По своей воле?
— Она позвонила. Сказала — долг, угрожают. Он перевёл.
— Пока ты спала.
— Пока я спала.
Катя вздохнула — так, что Ольга услышала этот вздох даже через телефон.
— Что ты сейчас чувствуешь? — спросила она.
Ольга подумала. Посмотрела на овсянку в тарелке — уже холодную, с застывшей плёнкой сверху.
— Ничего особенного, — сказала она. — Вот в этом и проблема.
— Что значит — ничего?
— Значит, что я не удивилась. Я злюсь. Но я не удивилась.
— Оль. Это нехорошо.
— Я знаю.
— Нет, ты не понимаешь — когда человек перестаёт удивляться таким вещам, это значит, что он уже привык. А привыкать к такому нельзя.
Ольга молчала.
— Что Игорь говорит? — спросила Катя.
— Говорит, мама вернёт к марту.
— К марту. А ты рожаешь в апреле.
— Да.
— И он думает, что это нормально.
— Он думает, что мама в беде.
— Его мама в беде, а ты — нет? Ты в положении, ты потеряла все накопления, ты —
— Катя. — Ольга перебила её мягко. — Не надо. Я и сама это понимаю. Мне нужен не разбор ситуации. Мне нужно просто поговорить.
— Хорошо, — сказала Катя. — Говори.
И Ольга говорила. Долго. Про январь, когда они только начали откладывать. Про то, как Игорь сам предложил не трогать этот счёт — «пусть копится, как у Кати сказано». Про то, как она работала до декрета и перечисляла туда каждый месяц по двадцать-двадцать пять тысяч. Про то, как они отказались от летнего отпуска и Игорь сам сказал: «Ничего, зато Мишка будет обеспечен». Про то, как она смотрела на эти цифры в приложении и думала: вот, мы что-то делаем правильно.
— Я доверяла ему, — сказала она в конце.
— Ты и сейчас можешь ему доверять, — сказала Катя. — Это разные вещи — доверять человеку и доверять ему управление счётом, на котором лежат общие деньги. Одно не отменяет другое.
— Ты юрист.
— Я не юрист.
— Говоришь, как юрист.
— Оль. Ты что собираешься делать?
Ольга посмотрела в окно. Дворник ушёл. Двор был пустой — только голые ветки дерева качались от ветра.
— Не знаю ещё, — сказала она честно. — Но мне нужно что-то сделать. Не ради себя. Ради него.
— Ради Миши.
— Да.
Игорь пришёл на кухню через час. Она уже успела выпить чай и разогреть кашу заново — есть всё-таки надо, что ни случись, врач говорил: режим, режим, режим.
Он сел напротив.
— Я поговорил с мамой ещё раз, — сказал он. — Без тебя.
— И?
— Она готова отдавать по двадцать тысяч в месяц. С пенсии. Это восемь-девять месяцев получится.
Ольга положила ложку.
— Девять месяцев, Игорь.
— Я понимаю.
— Мише к тому времени будет полгода.
— Я понимаю.
— Не понимаешь, — сказала она. — Потому что если бы понимал, ты бы не сидел сейчас и не рассказывал мне про двадцать тысяч в месяц. Ты бы думал, как достать эти деньги сейчас.
— Где я их возьму сейчас?
— Не знаю. Но ты мог бы думать об этом, а не пересказывать мне мамины обещания, которые она сто раз не выполняла.
Он встал, подошёл к окну. Она смотрела ему в спину.
— Игорь, — сказала она. — Скажи мне честно. Ты думаешь, что поступил правильно?
Долгое молчание.
— Я думал, что помогаю маме.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Ольга, она позвонила в слезах. Она говорила, что боится, что её будут давить, что она не спала три ночи —
— Я знаю. Она умеет это делать.
— Что — умеет?
— Игорь. — Ольга положила руки на стол. — Ты умный человек. Ты хорошо разбираешься в людях на работе — ты сам мне рассказывал, как видишь, когда тебя пытаются обмануть. Но когда это твоя мама — ты становишься другим.
— Это моя мать.
— Да. И я это уважаю. Правда. Но она взяла деньги у твоего сына, Игорь. Не у меня. У Миши. Которого ещё нет. И ты позволил.
Он обернулся. Лицо у него было некрасивым сейчас — не злым, а именно некрасивым: что-то болело за этим лицом, что-то, что он не умел показывать.
— Я не знал, что делать, — сказал он. — Она звонит в панике, говорит — Игорёк, спаси. Что мне было делать?
— Сказать ей: мама, я перезвоню тебе утром. Я должен поговорить с женой. И положить трубку.
Он молчал.
— Этих слов было бы достаточно, — сказала Ольга. — И тогда мы с тобой утром вместе думали бы, что делать. Может, нашли бы другой выход. Может, часть денег, не все. Может, помогли бы ей разобраться с банком, реструктурировать. Много чего можно было придумать вместе. Но ты не разбудил меня.
Он снова отвернулся.
— Извини, — сказал он. Тихо.
— Я слышу, — сказала Ольга. — Но это ничего не возвращает.
Весь день она делала то, что надо было делать. Разогрела обед, съела. Ответила на сообщение от врача — назначили плановый приём на следующую неделю. Погладила бельё, которое лежало со вторника. Это помогало — руки заняты, голова работает медленнее.
Игорь уехал на работу в час — сказал, что отложить не может, встреча с клиентом, договорились давно. Она не возражала. Пусть едет. Ей даже было немного легче, когда он уехал, — не надо было следить за собой, можно было просто быть.
Она сидела у окна с чашкой чая и смотрела, как внизу ходят люди. Женщина с коляской — старой, советского типа, белой с голубым. Пенсионер с собакой на поводке, маленькой, лохматой. Две девочки-подростки, обе в одинаковых розовых шапках, смеялись над чем-то своим. Жизнь шла как обычно. Это было странно — что снаружи ничего не изменилось, что никто не знал, что происходит вот здесь, в этой квартире, на четвёртом этаже.
Она думала о том, когда именно всё это началось. Не сегодня — сегодня только вскрылось. Всё это началось раньше, и она, если честно, видела. Просто не хотела называть вещи своими именами, потому что называть — значит признавать, а признавать было страшно.
Галина Петровна никогда не была злобной. Это важно. Ольга не раз думала об этом, особенно когда подруги рассказывали про своих свекровей — настоящие истории, с унижениями, с «ты недостаточно хороша для моего сына», с демонстративным игнорированием. Галина Петровна не была такой. Она была тёплой, угощала пирогами, интересовалась работой, помнила дни рождения. Просто — она всегда нуждалась. Всегда. В деньгах, во внимании, в срочной помощи, в том, чтобы её спасали. И всегда находила Игоря, потому что Игорь умел спасать — он так был устроен, он с детства привык быть тем, кто решает.
Ольга это знала. Она вышла замуж за человека, который умеет решать. И это было хорошо — пока решения касались их двоих. Пока они были на одной стороне.
Она допила чай, пошла на кухню, вымыла чашку. Живот давил на поясницу — к вечеру это всегда усиливалось, врач говорил: ходите, двигайтесь, не сидите подолгу. Она прошлась по квартире — коридор, комната, снова коридор. Остановилась у детской.
Детская была почти готова. Они красили её в октябре, когда ещё не знали пол — выбрали светло-жёлтый, нейтральный. Потом узнали, что мальчик, и Игорь сказал: «Ну и ладно, жёлтый тоже нормально». Кроватка стояла у стены, собранная, с бортиком. Мобиль с деревянными зверятами Катя привезла в ноябре. Комод с пелёнками — белый, с круглыми ручками. Всё чистое, аккуратное, ждущее.
Ольга стояла в дверях и смотрела на эту комнату.
Она думала: мы всё это сделали. Вот — красили, собирали, выбирали. Вот — Игорь тащил кроватку на четвёртый этаж, потому что лифт не работал, и ругался вполголоса, чтобы она не слышала, но она слышала и смеялась. Это всё было. И деньги откладывали — тоже вместе, тоже с мыслью об этой комнате.
И при этом он ночью взял и перевёл всё его маме.
Она не знала, как держать в голове обе эти вещи одновременно. Что он хороший человек — и что он это сделал. Что она его любит — и что ей сейчас очень трудно на него смотреть. Что это, наверное, пройдёт — и что пройдёт не само по себе, что-то должно измениться.
Она закрыла дверь в детскую и пошла в кухню.
Вечером она позвонила своей маме. Мама жила в Рязани, они разговаривали редко — раз в неделю, по воскресеньям. Но сейчас Ольга набрала её номер сама, не в воскресенье.
— Доча? — мама взяла сразу. — Что-то случилось?
— Мам, у тебя есть свободные деньги?
Пауза. Мама не задавала лишних вопросов — никогда не задавала.
— Сколько нужно?
— Много. Я не хочу просить, я хочу занять. С возвратом.
— Сколько, доча?
— Сто восемьдесят. Или хотя бы сто.
Долгое молчание.
— Это из-за Галины? — спросила мама.
Ольга удивилась.
— Откуда ты знаешь?
— Просто спросила. Так?
— Да.
— Подожди, — сказала мама. — Я посмотрю, что у меня есть. Я тебе перезвоню завтра с утра.
— Мам, не надо. Я справлюсь.
— Перезвоню завтра, — повторила мама. — Ложись спать. Тебе нельзя нервничать.
Ольга улыбнулась — первый раз за день.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.
— Ты мне потом всё расскажешь.
— Расскажу.
Она убрала телефон и ещё немного посидела у окна. Темнело рано, в декабре уже к четырём. Город за стеклом становился другим — огни включились по одному, в окнах напротив зажёгся свет. Кто-то шёл по тротуару с ёлкой — смешная картинка, ёлка в три раза больше человека, торчит куда-то вбок.
Ольга смотрела на это и думала: вот что странно. Когда всё рушится — жизнь не останавливается. Продолжают нести ёлки. Продолжают смеяться девочки в розовых шапках. Продолжает кто-то жарить котлеты — запах плывёт по подъезду, она учуяла ещё когда поднималась. Жизнь не знает о твоём горе. Она идёт дальше, и это — одновременно обидно и как-то успокаивает.
Михаил снова пошевелился. Она привыкла разговаривать с ним — не вслух, про себя. «Слышишь? Всё нормально. Мы справимся». Он, конечно, не слышал, или слышал что-то своё — голос, ритм сердца, не слова. Но ей это помогало.
Игорь лёг в половине одиннадцатого. Ольга ещё сидела в комнате с книгой, хотя не читала — просто держала в руках. Он постоял в дверях.
— Ты идёшь?
— Чуть позже.
Он подошёл, сел рядом. Она не отодвинулась.
— Я сделал не так, — сказал он. — Я понимаю.
— Хорошо.
— Я завтра поговорю с Ромкой. У него есть, он даст в долг, я знаю. Потом верну маме, пусть у неё будет наш долг, а не долг перед банком. Это честнее.
Ольга посмотрела на него.
— Это правда хорошая идея, — сказала она.
— Я придумал час назад. Пока лежал.
— Почему не сказал сразу?
— Не знал, разговариваешь ли ты со мной.
Она закрыла книгу. Живот шевельнулся — Миша двигался, это бывало вечером, перед сном, как будто хотел напомнить о себе.
— Разговариваю, — сказала она.
— Ольга. Я знаю, что это звучит как оправдание. Но я не пытаюсь оправдаться. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не думал, что делаю что-то плохое. Я думал — срочно, надо помочь. Это неправильно, что я не разбудил тебя. Это неправильно.
Она смотрела на него.
— Ты будешь делать это ещё раз? — спросила она.
Он удивился вопросу — она видела это по его лицу.
— Нет, — сказал он.
— Ты уверен?
— Да.
— Потому что если будет ещё раз — мне нужно знать об этом сейчас. Чтобы я могла думать, как строить свою жизнь.
Он смотрел на неё молча. Долго.
— Ольга, — сказал он. — Ты серьёзно?
— Да, Игорь. Серьёзно. Я не говорю это как угрозу. Я говорю это честно. Мы с тобой строим семью. У нас скоро будет ребёнок. Мне нужно знать, что рядом со мной человек, с которым мы принимаем решения вместе. Если это не так — мне нужно знать.
Тишина.
— Это так, — сказал он.
— Хорошо, — сказала Ольга.
Она встала, подошла к окну. Город светился внизу — рыжие огни, снег на крышах, небо тёмное и чистое.
— Слушай, — сказал вдруг Игорь из-за её спины. — А ты думала о том, как его назовём? Мы же так и не решили.
Ольга обернулась.
— Ты сейчас серьёзно?
— Ну. Просто вдруг. Мы называем его Миша, но это так, условно. А настоящего имени нет.
Она посмотрела на него. Он сидел на краю кровати, в старой футболке, и выглядел немного виноватым и немного — просто человеком.
— Михаил, — сказала она. — Я всегда хотела Михаил.
— Тогда пусть Михаил, — сказал он.
Она вернулась на кровать. Легла рядом — осторожно, как всегда, укладывая подушку под живот.
— Игорь, — сказала она в темноте.
— Что?
— Завтра позвони Ромке.
— Да. Позвоню.
— И — Игорь. Если она снова позвонит ночью — разбуди меня.
Долгая тишина.
— Разбужу, — сказал он наконец.
Ольга закрыла глаза. За окном шёл снег — она не видела, но чувствовала: так бывает, когда город становится тише, звуки приглушаются, и даже воздух меняется. Михаил толкнулся — несильно, привычно. Она положила руку на живот.
Деньги, может, и вернут. Может, не вернут. Рома даст в долг — или не даст. Мама перезвонит завтра — или не перезвонит. Галина Петровна сдержит слово — или нет, как было всегда.
Но это уже завтра.
Сегодня она лежала рядом с мужем, слышала его дыхание в темноте, держала рукой живот, в котором жил её сын. Три месяца осталось.
Она думала: надо записаться к врачу. Надо купить ещё один конверт, тот, который видела в магазине — белый, мягкий. Надо позвонить маме завтра, поговорить нормально. Надо много чего.
За окном было тихо.
Ольга уснула.