Нина нашла расписку случайно. Искала свидетельство о рождении дочери для школьной комиссии, перебирала коробку из-под зимних сапог, где хранила всё важное, и наткнулась на сложенный вчетверо лист. Бумага пожелтела по краям, чернила чуть выцвели, но почерк Глеба она узнала бы из тысячи: крупный, с характерным наклоном влево, буква «д» с длинным хвостом, уходящим вниз.
Она развернула лист и прочитала. Потом прочитала ещё раз. Села на табуретку, потому что ноги вдруг стали ватными, и положила расписку на стол рядом с недопитым чаем.
Восемь лет. Расписка лежала здесь восемь лет.
История с распиской началась в 2018 году, когда они с Глебом только купили квартиру. Двушка на Бирюлёвской, третий этаж, окна во двор. Лифт вечно сломан, подъезд пахнет кошками и свежей краской, потому что соседка с пятого этажа каждую весну красила перила сама, не дожидаясь управляющей компании.
Квартиру брали в ипотеку. Первоначальный взнос собирали два года: Нина откладывала с каждой зарплаты, Глеб подрабатывал на выходных, монтировал видео для маленьких компаний. Но не хватало. И тогда Нинина мать, Зоя Павловна, отдала им миллион двести тысяч рублей.
Не подарила. Одолжила.
– Нина, запиши всё как положено, – сказала мать по телефону. Голос у неё был спокойный, но с той особой твёрдостью, которая появлялась, когда речь шла о деньгах. – Я Глебу доверяю. Но бумага есть бумага.
– Мам, ну это же семья.
– Семья семьёй, а расписку напиши.
Нина тогда почувствовала неловкость. Глеб сидел рядом на кухне, крутил в пальцах зажигалку, хотя бросил курить полгода назад, и слышал каждое слово из динамика. Она положила трубку и посмотрела на него.
– Она права, – сказал он. И взял ручку.
Расписка получилась короткой. «Я, Воронов Глеб Андреевич, получил от Зои Павловны Кирсановой один миллион двести тысяч рублей в качестве займа на приобретение квартиры. Обязуюсь вернуть в течение пяти лет.» Дата, подпись. Нина расписалась как свидетель.
Глеб отдал ей листок, и она убрала его в коробку из-под сапог. Туда же, где лежали свидетельства, полисы и старая открытка от бабушки.
Больше про расписку никто не вспоминал.
Первые четыре года всё шло нормально. Не идеально. Нормально. Нина работала бухгалтером в строительной фирме, Глеб дорос до начальника монтажного отдела на телеканале. Дочке Полине исполнилось три, потом четыре, потом пять. Она ходила в сад на Каширке, рисовала котов с человеческими лицами и называла бабушку «Зой Палловна», потому что не выговаривала «в».
Деньги матери Глеб не возвращал. Нина напоминала дважды, оба раза мягко. Первый раз он сказал: «Скоро, вот премию получу». Второй раз просто кивнул и переключил канал.
Зоя Павловна не спрашивала. Она жила в Туле, одна, в двухкомнатной квартире с балконом, заставленным банками с вареньем. Пенсия, огород, кошка Маруся. Миллион двести для неё были всей подушкой безопасности, которую она копила пятнадцать лет.
Нина знала это. И всякий раз, когда звонила матери, чувствовала, как что-то сжимается под рёбрами. Не вина. Скорее, стыд, у которого нет конкретного адреса.
– Мам, мы вернём. Скоро.
– Я не тороплю, – отвечала Зоя Павловна. А потом добавляла: – Маруся вчера мышь принесла. Живую. Представляешь?
И они говорили про кошку, потому что про деньги говорить было нечего.
Всё изменилось осенью двадцать второго года. Не в один день, конечно. Перемены никогда не происходят в один день, просто потом, оглядываясь назад, выбираешь одну точку и говоришь: вот тут.
Глеб стал задерживаться. Раньше приходил к семи, иногда к восьми. Теперь к десяти. Иногда позже. Объяснения были стандартные: монтаж затянулся, эфир перенесли, начальство устроило встречу.
Нина не проверяла. Ей было тридцать четыре, Полине шесть, и каждый вечер выглядел одинаково: ужин, уроки, ванная, книжка на ночь, посуда, тишина. Она ложилась в одиннадцать и засыпала до того, как он возвращался.
А потом однажды не заснула.
Глеб пришёл в половине двенадцатого. Она слышала, как он снимает ботинки в коридоре, как идёт в ванную, как включает воду. Обычные звуки. Но пахло от него не обычно. Что-то цитрусовое, лёгкое, чужое. Не его одеколон, не запах офиса, не сигаретный дым.
Она лежала на боку, лицом к стене, и считала цветы на обоях. Семнадцать рядов по вертикали. Она их давно сосчитала, ещё когда кормила Полину по ночам.
Он лёг рядом. Матрас прогнулся. Он дышал ровно, через минуту уже спал.
Нина не спала до трёх.
Следующие месяцы она наблюдала. Не подсматривала, не рылась в телефоне. Просто смотрела. Как смотрят на трещину в стене: не каждый день, но всегда замечая, что она стала чуть длиннее.
Глеб стал покупать новые рубашки. Раньше он носил одни и те же три футболки, пока Нина не выбрасывала их сама. А тут вдруг появились рубашки: голубая, белая в тонкую полоску, тёмно-синяя. Он стал бриться каждое утро. Раньше через день, по настроению.
Однажды Полина спросила:
– Пап, ты пахнешь как магазин.
– Какой магазин? – он засмеялся.
– Где мыло продают. Красивое.
Он засмеялся ещё раз, потрепал её по голове и ушёл на работу. А Нина стояла у плиты, помешивая кашу, и пальцы, сжимавшие ложку, побелели на костяшках.
Она не устроила сцену. Не потому что была терпеливой. Просто не знала, что сказать. Подозрения без доказательств звучали бы истерикой, а Нина ненавидела истерику. Ещё с детства, когда соседка тётя Валя кричала на мужа через стенку, а маленькая Нина накрывала голову подушкой и ждала, пока перестанет.
Поэтому она молчала. И варила кашу. И гладила рубашки. Голубую, белую в полоску, тёмно-синюю.
Доказательства пришли сами. В марте двадцать третьего Нина забирала Полину из школы и встретила в коридоре Свету Маркову, мать Полининой одноклассницы. Света была из тех женщин, которые знают всё обо всех и не умеют молчать. Рост метр пятьдесят восемь, крашеные в медный рыжие волосы, голос такой пронзительный, что его слышно через закрытую дверь.
– Ой, Нин, я тебя давно хотела спросить, – начала Света, застёгивая дочери куртку. – Вы с Глебом разошлись, что ли?
Нина остановилась. Пуховик застёгнут до горла, шарф намотан, руки в карманах. Со стороны ничего не видно.
– С чего ты взяла?
– Ну, его же видели. С какой-то. В «Кофемании» на Садовом. Таня Березина видела, она там работает.
Нина молчала. Света продолжала застёгивать дочери куртку, но глаза её горели тем особым огнём, который бывает у людей, несущих плохие новости и наслаждающихся процессом.
– Может, коллега? – добавила Света, и в её голосе не было ни капли надежды, что это коллега.
– Может, – сказала Нина. И взяла Полину за руку. – Пойдём, зая.
Они шли до дома двенадцать минут. Полина рассказывала про урок рисования, про то, как Ваня Смирнов опрокинул стакан с водой на Алинину тетрадку. Нина кивала, улыбалась, отвечала. А внутри было пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель: стены на месте, пол на месте, а стоять не на чем.
Она не стала выяснять, кто это. Не стала звонить Тане Березиной, не стала проверять телефон. Ей хватило. Не потому что она решила всё в один момент, а потому что все маленькие вещи, которые она замечала последние месяцы, вдруг сложились в картину. Как мозаика, в которой не хватало одного кусочка, и вот он встал на место.
Рубашки. Запах. Задержки. Новая привычка ставить телефон экраном вниз.
Вечером она дождалась, пока Полина уснёт. Вышла на кухню. Глеб сидел за столом с ноутбуком, монтировал что-то для работы. На экране мелькали кадры, наушник в левом ухе.
– Глеб.
Он поднял голову. Карие глаза, лоб с залысинами, которые появились в тридцать два и которых он стеснялся. Нина знала это лицо четырнадцать лет. Могла бы нарисовать с закрытыми глазами, если бы умела рисовать.
– Чего?
– Нам надо поговорить.
– Давай завтра, я тут до двух буду сидеть.
– Не завтра. Сейчас.
Он снял наушник. Положил на стол. Закрыл ноутбук медленно, как закрывают книгу, когда не хотят терять страницу.
– Я знаю, – сказала Нина.
Он не спросил «что именно». Не стал изображать удивление. Просто откинулся на спинку стула и потёр ладонями лицо. Щетина шуршала под пальцами.
– Кто сказал?
– Неважно.
Тишина. На кухне тикали часы, круглые, белые, с чёрными стрелками. Они купили их на ВДНХ в первый год совместной жизни. Нина тогда выбирала между этими и часами в форме кота. Выбрала простые.
– Давно? – спросила она.
– С осени.
– С какой осени?
Он помолчал.
– С прошлой.
Полгода. Нина подняла руки со стола и положила на колени. Пальцы были ледяные.
– Я хочу, чтобы ты ушёл.
– Нин...
– Не сейчас. У тебя неделя. Найди, где жить.
Он открыл рот и закрыл. Кадык дёрнулся. Нина встала, налила себе воды из фильтра, выпила залпом. Стакан звякнул о раковину.
– А Полина? – спросил он.
– Полина останется со мной.
Он кивнул. Не спорил. Это было хуже, чем если бы спорил.
Глеб съехал через десять дней. Не через неделю, как она просила, потому что искал квартиру дольше. Нина не стала напоминать. Она выждала. Каждый из этих десяти дней был одинаковым: утро, завтрак, сад, работа, ужин, Полина, тишина. Они почти не разговаривали. Он спал на диване в гостиной, она в спальне.
Полина что-то чувствовала. Дети всегда чувствуют. Она перестала просить папу читать на ночь и стала засыпать с плюшевым медведем, которого раньше игнорировала.
В последний вечер Глеб собрал два чемодана. Чёрный и серый. Нина сидела на кухне и слышала, как он складывает вещи: шорох ткани, щелчок молнии, стук обуви о стенку чемодана.
Он зашёл попрощаться.
– Я буду Полину забирать по выходным.
– Хорошо.
– Нин, я...
– Не надо.
Он постоял в дверях. Высокий, метр восемьдесят четыре, плечи чуть ссутулены, когда чувствовал себя виноватым. Потом развернулся и ушёл. Дверь закрылась мягко. Он даже не хлопнул.
Нина просидела на кухне ещё час. Чай остыл. Она так и не сделала глоток.
Прошёл год. Полине исполнилось восемь. Нина подала на расторжение брака. Глеб не сопротивлялся. Развели их быстро, в мировом суде, на заседание ушло двадцать минут. Судья, женщина лет пятидесяти с уставшими глазами, спросила, есть ли имущественные претензии. Оба сказали «нет».
Алименты Глеб платил. Не всегда вовремя, иногда с задержкой в неделю, но платил. Полину забирал по субботам, иногда по воскресеньям. Водил в парк, покупал мороженое, возвращал к шести вечера. Всё цивилизованно.
Нина думала, что это все. Что они разойдутся тихо, как расходятся тысячи пар: без войны, без скандалов, с алиментами и графиком встреч.
Она ошиблась.
В феврале двадцать шестого Глеб позвонил. Голос был другой. Не виноватый, не мягкий. Деловой.
– Нин, нам надо обсудить квартиру.
– Что обсудить?
– Раздел. Я хочу свою долю.
Она стояла у окна. На улице шёл мокрый снег. Фонарь рядом мигал: то загорится, то погаснет, как будто не мог определиться.
– Квартира оформлена на меня, – сказала она.
– Она куплена в браке. Совместно нажитое имущество. Мне положена половина.
Он говорил умело. Кто-то его проконсультировал. Может, новая подруга, может, друг-юрист, может, прочитал в интернете.
– Глеб, ты серьёзно?
– Я подаю в суд, если не договоримся.
Нина нажала отбой. Положила телефон на подоконник. Руки не дрожали. Странно. Она думала, что будут дрожать.
Потом пошла на кухню, села за стол и стала думать.
Квартира была оформлена на неё, это правда. Но куплена в браке, за общие деньги. По закону Глеб имел право на половину. Нина знала это. Она бухгалтер, не юрист, но базовые вещи понимала.
Двушка на Бирюлёвской стоила сейчас около девяти миллионов. Половина: четыре с половиной. У неё таких денег не было. Продавать квартиру и делить пополам? Это значило остаться с Полиной без жилья. Снимать, искать, переезжать.
Полина только привыкла к новой школе. У неё появилась подруга, Маша, которая жила в соседнем подъезде. Они каждый вечер гуляли во дворе, строили крепости из снега, а летом сидели на лавочке и читали комиксы.
Нина не собиралась переезжать.
Она сидела на кухне и думала. За окном темнело. Фонарь определился и горел ровно, жёлтым. На столе стоял остывший чай. Нина посмотрела на коробку из-под сапог, которая стояла на верхней полке шкафа в коридоре.
И вспомнила.
Расписку она нашла через пять минут. Коробка стояла на месте: между старым зонтом и пакетом с ёлочными игрушками. Нина достала её, поставила на стол и открыла.
Свидетельство о рождении Полины. Полис ОМС. Копия диплома. Открытка от бабушки, написанная фиолетовыми чернилами: «Ниночке на счастье. Люблю. Бабуля.» И расписка.
Сложенный вчетверо лист. Бумага пожелтела по краям.
«Я, Воронов Глеб Андреевич, получил от Зои Павловны Кирсановой один миллион двести тысяч рублей в качестве займа на приобретение квартиры. Обязуюсь вернуть в течение пяти лет.»
Дата: четырнадцатое марта 2018 года. Подпись Глеба. Подпись Нины как свидетеля.
Пять лет давно прошли. Деньги он не вернул. Ни рубля.
Нина положила расписку на стол, разгладила ладонью. Бумага была тёплой, как будто хранила тепло всех лет, которые пролежала в коробке.
Она достала телефон и набрала мать.
– Мам, помнишь, ты давала нам деньги на квартиру?
Зоя Павловна помолчала. В трубке было слышно, как мурлычет Маруся.
– Помню.
– Расписка у меня. Глеб не вернул ничего.
– Я знаю, что не вернул.
– Он хочет делить квартиру. Подаёт в суд на половину.
Тишина. Долгая. Потом мать сказала:
– Ну вот и пригодилась бумажка.
Голос у неё был спокойный. Та самая твёрдость, которую Нина помнила с детства.
Нина пошла к юристу. Не к знакомому, не по рекомендации, а в контору на первом этаже соседнего дома, мимо которой ходила каждый день на работу. Вывеска «Юридические услуги», дверь со звоночком, запах кофе и бумаг.
Юриста звали Борис Семёнович. Лет шестьдесят, лысина, очки в тонкой оправе, пиджак с кожаными заплатками на локтях. Он взял расписку, прочитал, поднял очки на лоб и посмотрел на Нину.
– Когда написана?
– Восемнадцатый год. Март.
– Деньги вернул?
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
Борис Семёнович откинулся в кресле. Кресло скрипнуло.
– Квартира куплена в браке, это да. Но первоначальный взнос, миллион двести, это заёмные деньги вашей матери. Личный долг мужа перед вашей матерью. При разделе суд учитывает, кто какие средства вложил. Если докажем, что эти деньги пошли именно на первоначальный взнос, доля мужа уменьшается равносильно.
– А расписка?
– Расписка подтверждает долг. Ваша мать может подать отдельный иск о взыскании. Или можно использовать это в деле о разделе.
Нина кивнула. Борис Семёнович достал блокнот и стал записывать.
– Ещё есть документы о покупке? Договор, платёжки?
– Всё в коробке.
– Несите коробку.
Нина принесла коробку на следующий день. Борис Семёнович разложил документы на столе, как хирург раскладывает инструменты: аккуратно, в определённом порядке. Договор купли-продажи. Ипотечный договор. Платёжное поручение на первоначальный взнос. Расписка.
– Вот здесь, – он ткнул пальцем в платёжное поручение. – Первоначальный взнос: миллион триста. Расписка на миллион двести. Разница сто тысяч, ваши совместные. А основная сумма, заёмная от матери.
– И что это обозначает?
– это обозначает, что при разделе суд может уменьшить долю бывшего мужа. Первоначальный взнос почти целиком из средств вашей матери, предоставленных в долг. Это не совместные накопления. Это заём, который он не вернул.
Нина слушала и чувствовала, как что-то внутри, сжатое последние недели, начинает медленно отпускать. Не радость. Скорее, выдох. Долгий, медленный, как когда снимаешь тяжёлые сапоги после целого дня на ногах.
– А ипотеку кто платил? – спросил Борис Семёнович.
– Я. Со своего счёта. Глеб переводил мне свою часть, но не всегда. Последние два года перед разводом я платила одна.
– Выписки есть?
– Могу заказать в банке.
– Закажите.
Глеб позвонил через три дня. На этот раз голос был нервный.
– Нин, мне адвокат сказал, что ты наняла юриста.
– Да.
– Зачем? Мы же могли договориться по-хорошему.
– По-хорошему это как?
– Ну, продаём, делим пополам. Тебе четыре с половиной, мне четыре с половиной.
– Нет.
– Почему нет? Это закон.
– Закон учитывает вклад каждого. И, Глеб, ты забыл одну вещь.
– Какую?
Нина помолчала. За стеной Полина делала уроки. Слышно было, как она бубнит таблицу умножения. «Семью восемь пятьдесят шесть. Семью девять шестьдесят три.»
– Расписку.
Тишина в трубке.
– Какую расписку?
– На миллион двести. Маминых денег. Которые ты взял и не вернул.
Он молчал так долго, что Нина проверила: не сбросился ли звонок. Не сбросился. Она слышала его дыхание.
– Это было давно, – сказал он .
– Восемь лет назад. Бумага хранится хорошо.
– Нин, ну это же... это семейное было.
– Семейное закончилось, Глеб. А долг остался.
Он положил трубку.
Дальше было то, что бывает, когда один человек уверен в своей правоте, а потом выясняется, что правота имеет документальное подтверждение только у другой стороны.
Глеб нанял адвоката. Адвокат, видимо, был недорогой и не очень внимательный, потому что на первом заседании он заявил, что квартира совместно нажитое имущество и делится пополам. Точка.
Борис Семёнович встал, поправил очки и достал из папки расписку, платёжное поручение и банковские выписки.
– Ваша честь, первоначальный взнос на квартиру составил миллион триста тысяч рублей. Из них миллион двести были предоставлены матерью ответчицы в качестве займа. Вот расписка, подписанная истцом собственноручно. Вот платёжное поручение, подтверждающее перевод средств на счёт продавца квартиры. Заём не возвращён.
Судья, мужчина лет сорока пяти с аккуратной бородкой, взял документы. Читал молча. Потом посмотрел на Глеба.
– Истец, вы подтверждаете, что подписывали эту расписку?
Глеб сидел прямо, но пальцы на коленях сжимались и разжимались. Нина видела это. Она сидела через проход и старалась не смотреть, но глаз зацепился за его руки.
– Подтверждаю, – сказал он. – Но это было внутрисемейное...
– Расписка оформлена верно, – перебил судья. – С указанием суммы, даты и обязательства возврата. Суд приобщает к делу.
Адвокат Глеба что-то зашептал ему на ухо. Глеб покраснел. Не от стыда, скорее от злости. Шея пошла красными пятнами, это у него было с юности.
Суд длился три месяца. Три заседания, перерывы, запросы документов, экспертизы. Борис Семёнович работал как часовщик: каждая деталь на своём месте, каждый документ подшит и пронумерован.
Нина ходила на каждое заседание. Брала отгул на работе, одевалась в серый свитер и чёрные брюки, садилась на скамейку и слушала. Не нервничала. Точнее, нервничала внутри, но снаружи ничего видно не было. Она научилась этому за последние годы.
Зоя Павловна приехала из Тулы на 2 заседание. Маленькая женщина, метр пятьдесят четыре, седые волосы коротко стрижены, пальто тёмно-зелёное, сумка через плечо. Она села рядом с Ниной и положила руку ей на колено. Рука была сухая и тёплая.
– Не переживай, – сказала мать.
– Я не переживаю.
– Врёшь. Но ничего.
Глеб, увидев Зою Павловну, отвернулся. Он сидел в другом конце зала, и его плечи были сгорблены ещё сильнее обычного.
На третьем заседании судья вынес решение.
Квартира делилась не пополам. Учитывая, что первоначальный взнос был почти полностью из заёмных средств, предоставленных матерью ответчицы, и учитывая что последние два года ипотеку платила ответчица одна, суд определил доли. Нине, шестьдесят восемь процентов. Глебу, тридцать два.
Плюс отдельным иском Зоя Павловна взыскала с Глеба миллион двести тысяч.
Борис Семёнович сложил документы в папку, защёлкнул замок и кивнул Нине.
– Поздравляю.
– Спасибо.
Она не улыбнулась. Не потому что не была рада. Просто радость была не тот словом. Облегчение. И усталость, которая навалилась разом, как будто кто-то повесил на плечи мешок с песком.
Глеб подал апелляцию. Борис Семёнович не удивился.
– Подаст и проиграет, – сказал он спокойно. – Документы чистые. Расписка настоящая. Выписки подтверждают.
Так и вышло. Апелляцию рассматривали два месяца. Решение первой инстанции оставили в силе.
Глеб позвонил после.
– Нин, ну ты же понимаешь, что это нечестно.
Она стояла на кухне. За окном был май, тополя зеленели, и во дворе дети кричали так, как кричат дети в мае: радостно, пронзительно, без причины.
– Нечестно, – повторила она. – Это ты мне говоришь про честность?
Он замолчал.
– Ты забыл про расписку, Глеб. Ты забыл, что взял деньги у моей матери и не вернул. Ты забыл, что я три года платила ипотеку одна. Ты забыл много чего. А я нет.
– Я не забыл. Я думал...
– Что я тоже забуду?
– Что это неважно.
Она положила трубку. На столе стоял чай. Горячий, на этот раз. Она сделала глоток.
Глеб согласился на выкуп. Нина заплатила ему за его долю по рыночной цене: чуть больше двух миллионов восьмисот. Деньги она взяла в кредит, но терпимо: платёж выходил на пять лет, и с её зарплатой вытягивала.
Зоя Павловна получила свои деньги через приставов. Не сразу, частями, но получила. Позвонила Нине.
– Маруся, представляешь, мышь опять принесла, – сказала мать вместо «спасибо». – Живую. Ту же самую, по-моему.
– Мам.
– Что?
– Спасибо. За всё.
– За что? Расписку ты сама хранила. Я просто попросила написать.
Они помолчали. В трубке было слышно мурлыканье.
– Мам, приезжай на лето. Полина скучает.
– Приеду. Варенья привезу. Клубничного. Ты поставишь банки на балкон?
– Поставлю.
– Ну и хорошо.
Полина привыкла. Дети привыкают быстрее взрослых, это правда, но Нина замечала мелочи. Дочь перестала спрашивать, когда папа вернётся. Перестала не потому что поняла, а потому что приняла. Разница есть, и Нина её видела.
По субботам Глеб всё ещё забирал дочь. Приходил к десяти, ждал внизу, не поднимаясь. Полина спускалась сама, в кроссовках и джинсовке, которую выбрала в мае и не снимала до сентября.
Однажды Нина стояла у окна и смотрела, как они уходят. Полина шла чуть впереди, подпрыгивая через трещины в асфальте. Глеб шёл за ней, руки в карманах.
Она отошла от окна. На подоконнике стоял кактус. Новый, маленький, с одним розовым цветком. Нина купила его неделю назад, в магазине у метро. Просто потому что захотелось.
Коробка из-под сапог стояла на своём месте. Нина убрала туда решение суда, новую выписку из ЕГРН и кредитный договор. Расписку оставила тоже. Не потому что она была нужна. Просто рука не поднялась выбросить.
Иногда по вечерам, после того как Полина засыпала, Нина садилась на кухне с чаем и смотрела в окно. Фонарь горел ровно. Не мигал. Двор был пустой, только чья-то кошка сидела на лавочке и смотрела в никуда, как будто ждала кого-то, кто давно не придёт.
Нина пила чай. Горячий. До дна.
Однажды Полина спросила:
– Мам, а почему ты всё хранишь в обувной коробке?
– Привычка.
– А если коробка сломается?
– Куплю новую.
– А бумажки переложишь?
– Все до одной.
Полина подумала.
– Ты как бабушка.
– В смысле?
– Она тоже всё хранит. Банки, квитанции, открытки. Говорит: пригодится.
Нина улыбнулась. Первый раз за этот вечер.
– Бабушка умная женщина.
– Я знаю, – сказала Полина. И побежала в комнату, к своим комиксам и плюшевому медведю.
Нина посмотрела ей вслед. Потом на коробку. Потом в окно.
Фонарь горел. Кошки на лавочке уже не было.
Чай ещё не остыл.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: