Галина нашла билеты случайно. Полезла в карман его куртки за зажигалкой для плиты и вытащила два жёлтых листка, сложенных пополам.
Один на имя Донцова Р.В. Второй на имя Кравцовой Е.С.
Она стояла в коридоре, держа эти билеты двумя пальцами, как что-то горячее. Плита так и осталась незажжённой. Борщ стоял в кастрюле с утра, уже остывший, с плёнкой жира на поверхности.
Роман пришёл в восемь. Снял ботинки, прошёл на кухню, открыл холодильник. Галина сидела за столом и смотрела, как он достаёт кефир.
– Ты чего не разогрела ничего?
– Не хотелось.
Он пожал слегка плечами. Налил кефир в стакан, отпил, вытер губы тыльной стороной ладони. Привычка, от которой её раньше передёргивало. Сейчас было всё равно.
– Рома.
– М?
– Кто такая Кравцова Е.С.?
Стакан замер на полпути к губам. Она видела, как побелели костяшки его пальцев. Потом он поставил стакан на стол, аккуратно, точно по центру кольца от прошлых кружек.
– Откуда ты...
– Из кармана куртки. Два билета. Семнадцатое декабря, Сочи.
Он молчал секунд десять. Потом сел рядом, потёр переносицу. У него была привычка тереть переносицу, когда он врал. Или когда готовился врать.
– Это по работе.
– По работе. В Сочи. С женщиной.
– Коллега.
– Коллега Кравцова. И ты купил ей билет.
Галина говорила ровно. Без нажима. Голос шёл откуда-то из живота, спокойный и гладкий, как вода в стакане. Она сама удивлялась этому спокойствию. Внутри ничего не дрожало. Внутри было пусто и гулко, как в подъезде ночью.
Историю с Кравцовой она раскопала за два дня.
Елена Сергеевна, тридцать один год, менеджер по закупкам в строительной фирме, где работал Роман. Галина нашла её страницу в соцсети за четыре минуты. Фотографии с котом, фотографии с подругами, фотография на заднем фоне ресторана, в котором Роман «задержался на корпоративе» в октябре.
На одном снимке мелькнул край его руки. Она узнала часы. Те самые, которые подарила ему на тридцатипятилетие. Циферблат с синим отливом, кожаный ремешок.
Галина закрыла ноутбук и пошла в ванную. Включила воду. Не холодную и не горячую, а тёплую, такую, чтобы можно было подставить руки и стоять так долго, пока мысли не перестанут прыгать.
Вода текла. Она стояла.
Зеркало над раковиной запотело по краям. Лицо расплылось в нём, и на секунду показалось, что это не её лицо. Чужое. Какой-то женщины, которую бросают, а она стоит и слушает, как льётся вода.
Потом она закрутила кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце пахло его одеколоном. Она бросила его в корзину для белья.
На третий день после билетов Роман завёл разговор сам.
Они ужинали. Макароны с тушёнкой, потому что Галина перестала готовить сложное. Не из мести. Просто руки не поднимались стоять у плиты полтора часа ради человека, который через неделю уедет в Сочи с другой.
– Галь, нам надо поговорить.
Она намотала макаронину на вилку. Подождала.
– Я думал, как сказать. Долго думал. Не хотел вот так.
– А как хотел?
– Нормально. По-человечески.
Она посмотрела на него. Рост метр семьдесят восемь, широкие плечи, подбородок с ямочкой, залысины на висках, которые он стеснялся. Двенадцать лет она просыпалась рядом с этим человеком. Двенадцать лет слушала, как он храпит на левом боку и ворочается к утру.
– Ну говори нормально.
– Я ухожу.
Макаронина соскользнула с вилки. Упала обратно в тарелку.
– К Кравцовой?
Он кивнул.
– С вещами?
– Постепенно. Не хочу рвать, хочу по-людски. Квартира останется тебе, я не претендую.
Квартира. Сорок один квадратный метр на третьем этаже панельного дома в Бирюлёво. Обои в коридоре отклеились внизу у плинтуса. Линолеум на кухне вздулся у холодильника. Батарея в спальне грела через раз.
– Как благородно, – сказала она.
– Я серьёзно. Квартира твоя. И Дашка... я буду помогать.
Дашка. Дочь. Семь лет, второй класс, косички, которые он ни разу не заплёл. Галина сжала вилку так, что металл вдавился в ладонь.
– Помогать.
– Алименты, как положено. Двадцать пять процентов.
– Ты зарабатываешь сорок пять тысяч, Рома.
– Ну... официально.
Она встала из-за стола. Убрала тарелку в раковину. Включила воду. Из крана потекло, и звук этот, привычный, ежедневный, почему-то показался ей громче обычного. Как будто вода падала не в раковину, а в пустую жестяную бочку.
Роман ушёл через пять дней. Забрал одежду, бритву, ноутбук и те самые часы с синим циферблатом. Оставил половину мебели, велосипед на балконе и стопку бумаг на кухонном столе.
Галина разобрала эту стопку вечером, когда Дашка уснула.
Квитанции за свет. Квитанции за воду. Квитанции за газ. Это ладно, это мелочь. А вот под ними лежало другое.
Кредитный договор.
Двести восемьдесят тысяч рублей. Оформлен в марте, когда Роман сказал, что «берёт на ремонт ванной». Ванную они не ремонтировали. Галина вспомнила: в апреле у Романа появилась новая куртка, в мае он поменял телефон, а в июне «скинулся с ребятами» на подарок начальнику.
Кредит был оформлен на неё.
Она перечитала договор три раза. Имя заёмщика: Донцова Галина Павловна. Внизу стояла её подпись. Она её не помнила. Но подпись была похожа. Нет, подпись была её. Она расписалась тогда в банке, потому что Роман сказал, что так выгоднее по ставке, потому что у неё зарплата белая и стаж больше.
И она подписала.
Потому что это был март. Потому что они ещё были «мы». Потому что она ему верила.
Теперь «мы» кончилось. А кредит остался. Ежемесячный платёж: четырнадцать тысяч двести рублей. Её зарплата кассира в «Пятёрочке»: тридцать две тысячи.
Галина положила договор на стол, разгладила его ладонью и долго смотрела на цифры. Буквы поплыли. Не от слёз, нет. От усталости. От того, что глаза не хотели это читать, а мозг не хотел это понимать.
Под кредитным договором лежал ещё один лист. Заявление на получение кредитной карты. Лимит: сто двадцать тысяч. Банк «Открытие». Оформлена на Донцову Галину Павловну.
Карту она тоже не помнила. Нет, вспомнила: Роман принёс конверт из банка, сказал «на всякий случай, если что-то срочное», и она сунула его в ящик комода. Картой она не пользовалась ни разу.
Галина полезла в комод. Карта лежала в том же конверте, не распечатанная. Она открыла приложение банка на телефоне. Баланс кредитной карты: минус восемьдесят семь тысяч четыреста.
Восемьдесят семь тысяч кто-то потратил с карты, оформленной на её имя.
Пальцы похолодели. Она положила телефон экраном вниз и села на пол у комода, прислонившись спиной к стене. Паркет был холодный, и холод этот поднимался по позвоночнику, по рёбрам, по затылку.
Дашка спала в соседней комнате. За стеной было тихо. Только часы тикали на кухне, мерно и равнодушно.
Утром она позвонила сестре.
Тамара жила в Подольске, работала бухгалтером на мебельной фабрике, носила очки с толстой оправой и говорила так, будто всё время пересчитывала что-то в уме.
– Сколько?
– Двести восемьдесят по кредиту. Плюс восемьдесят семь по карте.
– Триста шестьдесят семь.
– Тома, я не знаю, что делать.
– А ты подписывала сама?
Галина закрыла глаза. За окном шумел дождь. Ноябрьский, мелкий, тот, что идёт не переставая, пока не забудешь, что бывает иначе.
– Сама.
– Обе бумаги?
– Кредит точно сама. Карту... не помню. Наверное, тоже.
Тамара помолчала. Было слышно, как она постукивает ручкой по столу.
– Тогда юридически это твой долг, Галь. Неважно, кто тратил.
– Я знаю.
– Но есть варианты.
– Какие?
– Подожди. Дай мне вечер.
Галина повесила трубку и пошла на работу. Восемь часов за кассой. Пикание сканера, пакеты, карты, «спасибо, приходите ещё». Между сканированием гречки и передачей смены она успела посчитать в уме: при её зарплате кредит будет выплачиваться три с половиной года. Это без учёта карты. С картой, при минимальных платежах, четыре года и больше.
Четыре года. Дашке будет одиннадцать. Она будет просить новые кроссовки, а Галина будет платить за куртку и телефон бывшего мужа.
Сканер пикнул. Молоко, хлеб, сосиски. Обычный набор.
– Пакет нужен?
– Да, большой.
Она пробила пакет и улыбнулась. Улыбка была привычная, рабочая, прилепленная к лицу, как стикер.
Тамара перезвонила в девять вечера.
– Записывай. 1: карту ты не активировала и не пользовалась. Все транзакции можно отследить. Если покупки делал он, это его траты. Можно подать в суд.
– В суд на Рому?
– На бывшего мужа Донцова, который тратил деньги с кредитной карты, оформленной на тебя, без твоего ведома.
Галина сидела на кухне. Дашка делала уроки в комнате, и через стену доносилось бормотание: она читала вслух задачку по математике.
– А кредит?
– С кредитом сложнее. Ты подписала договор, деньги пришли на твой счёт.
– На его счёт, Тома. Он попросил перевести сразу.
– Есть выписка?
– Должна быть. В банке.
– Получи выписку. Покажи, что деньги ушли ему. Это не отменяет твой долг перед банком, но даёт основание для иска к нему.
Галина слушала и записывала на обороте Дашкиной тетрадки по окружающему миру. Буквы получались крупные и кривые.
– Тома, он скажет, что это были общие траты на семью.
– Какая семья, Галь? Он ушёл к другой. Ванную вы не ремонтировали. На что пошли деньги, видно по его покупкам.
– А если он переоформил на неё что-то?
– Слушай, я найду тебе юриста. Нормального, не дорогого. Подруга советовала одного, он по семейным делам работает.
За стеной Дашка перестала бормотать. Тишина. Потом шаги, скрип двери.
– Мам, а папа когда приедет?
Галина посмотрела на дочь. Рост метр двадцать семь, худая, колени острые, на правой щеке пятно от фломастера. Волосы собраны в хвост, который она сделала сама: криво, с петухами.
– Скоро, малыш.
– Он обещал показать, как на коньках.
– Покажет.
Дашка ушла. Галина повернулась к окну. Дождь продолжался. Стекло запотело, и капли ползли по нему медленно, прокладывая дорожки в конденсате.
К юристу она пошла через три дня. Его кабинет находился на первом этаже жилого дома рядом с метро «Царицыно». Вывеска мелкая, дверь обшарпанная, внутри пахло кофе и старой бумагой.
Юрист оказался мужчиной лет пятидесяти, с аккуратной бородой и привычкой крутить ручку между пальцами.
– Два долга. Кредит и кредитная карта.
– Да.
– Кредит вы подписали сами, деньги переведены ему?
– На его карту, в тот же день.
– А кредитка?
– Она лежала в конверте. Я её не трогала.
Он записал что-то. Ручка мелькала между указательным и средним пальцем.
– Выписку по кредитке принесли?
– Вот.
Галина протянула распечатку. Юрист пробежал глазами, остановился, поднял брови.
– Покупки в «Эльдорадо», покупки в «Спортмастере», перевод на карту Кравцовой Е.С. двадцать пять тысяч, ещё один перевод ей же пятнадцать тысяч...
– Кравцова. Это она.
– Его подруга?
– Теперь да.
Юрист положил ручку. Посмотрел на неё внимательно.
– Галина Павловна, вам нужно сделать три вещи. Первая: подать заявление в полицию по факту несанкционированного использования кредитной карты. Вторая: подать в суд к бывшему мужу о взыскании сумм, потраченных с карты, и суммы кредита, переведённой на его счёт. Третья: обратиться в банк с заявлением о том, что картой пользовались без вашего ведома.
– Это поможет?
– По карте, скорее всего, да. Там есть переводы на конкретное лицо, покупки не по вашему адресу. По кредиту сложнее, но выписка работает в вашу пользу.
Она кивнула. Встала. Юрист протянул визитку.
– И ещё, Галина Павловна.
– Да?
– Не разговаривайте с мужем о деньгах без свидетелей. Лучше переписка, с датами.
Она вышла на улицу. Воздух был мокрый и тяжёлый, с запахом бензина и мокрых листьев. У метро торговали мандаринами, и этот яркий оранжевый цвет посреди серого ноября показался ей почти оскорбительным.
В тот вечер Роман позвонил.
– Галь, ты заблокировала карту?
– Какую карту?
Она знала какую. Но хотела услышать.
– Кредитку. Мне в магазине отклонили.
Она стояла у плиты. Грела суп для Дашки. Пар поднимался от кастрюли, оседал на лице, на лбу, и она чувствовала эту влагу, тёплую и неприятную.
– Рома, это моя карта.
– Ну я знаю, но я ей пользовался, ты же разрешила.
– Я не разрешала.
– Галь, ну не начинай.
– Я не начинаю. Я заканчиваю. Карта заблокирована. По кредиту я подала в банк. По карте будет заявление в полицию.
Тишина. Длинная, плотная. Она слышала, как он дышит. И слышала другой голос на заднем фоне, женский, невнятный.
– Ты серьёзно?
– Конечно.
– Галь, мы же договорились. Я оставил тебе квартиру.
– Ты оставил мне квартиру с убитым ремонтом и долгами на триста шестьдесят семь тысяч, которые наделал сам. Это не подарок, Рома. Это свинство.
Он помолчал.
– Я тебе перезвоню.
– Перезванивай.
Она повесила трубку. Суп закипел. Она убавила газ и села на табуретку. Руки тряслись. Но голос не дрогнул. И это было главное.
На следующей неделе Галина подала заявление в полицию.
Дежурный был молодой, со скучающим лицом. Принял заявление, выдал талон.
– Проверят в течение тридцати дней.
– Спасибо.
– Не за что.
Она вышла из отделения и набрала Тамару.
– Подала.
– Молодец. Теперь иск.
– Тома, мне страшно.
– Конечно, страшно. А жить с его долгами не страшно?
Галина шла по улице вдоль забора школы. Дашкиной школы. За забором виднелась площадка, горка с облупленной краской, качели. Пустые: был рабочий день.
– Мне кажется, он будет злиться.
– Пусть злится. Злость не отменяет его траты по твоей карте.
– А если он не будет платить алименты?
– На это есть приставы, Галь. Ты что, первый раз?
– Первый.
Тамара вздохнула. И в этом вздохе было столько всего: жалость, раздражение, усталость за неё, за себя, за всех женщин, которые подписывают бумаги, потому что «мы же семья».
– Ладно. Я приеду в субботу. Привезу пирог и юриста.
– Юриста в субботу?
– Он сказал, что может. Бери Дашку, пусть поиграет с Кирой.
Кира была дочкой Тамары, ровесница Дашки. Они дружили так, как дружат дети: отчаянно, громко, без оглядки.
– Спасибо, Тома.
– Не за что, дурёха.
Галина убрала телефон в карман. Пальцы ещё дрожали, но уже слабее. Как будто каждый шаг по этой мокрой улице забирал по кусочку тряски.
Роман приехал за оставшимися вещами в четверг.
Галина была на работе. Дашку забрала соседка Людмила Петровна, пожилая женщина с короткой стрижкой и привычкой говорить «ничего, деточка, всё перемелется». Галина не любила эту фразу, но соседке доверяла.
Когда вернулась вечером, в квартире пахло чужим. Не одеколоном, нет. Чем-то другим. Присутствием, которое уже не принадлежало этому месту. Он забрал велосипед с балкона, коробку с инструментами и фотоальбом. Свадебный.
Галина обошла квартиру. На стене в коридоре остался прямоугольник, более светлый, чем обои вокруг. Здесь висела их фотография. Море, 2019 год, Анапа. Она в белом сарафане, он в шортах, оба загорелые, оба смеются.
Теперь прямоугольник. Светлое пятно на выцветших обоях.
Дашка сидела на диване и рисовала.
– Мам, папа забрал альбом.
– Я вижу.
– А наши фотки там были?
– Были.
– А он вернёт?
– Не знаю, малыш.
Дашка продолжила рисовать. Она рисовала дом с большими окнами и собакой во дворе. Собаки у них никогда не было. Роман не хотел. «Шерсть, грязь, ответственность», говорил он. И Галина соглашалась.
Теперь можно было завести собаку.
Эта мысль пришла неожиданно и застала её врасплох. Она поймала себя на том, что улыбается. Не рабочей улыбкой, не кассовой, а настоящей, кривой, левый уголок рта чуть выше правого.
Иск подали в декабре.
Юрист составил всё за два дня. Галина подписала, прочитав каждую строчку дважды. Каждую. Она больше не подписывала ничего не читая.
Заявление в суд о взыскании с Донцова Романа Викторовича суммы в размере двухсот восьмидесяти тысяч рублей, переведённых с кредитного счёта истицы на личный счёт ответчика. Плюс заявление о признании расходов по кредитной карте несанкционированными.
Роман прислал сообщение вечером того же дня.
«Галь ты совсем что ли. Я думал мы нормально разойдёмся».
Она прочитала и не ответила. Положила телефон на стол экраном вниз. Привычка, которая появилась за последний месяц: не видеть экран, пока не решишь, что хочешь его увидеть.
Через полчаса ещё одно сообщение.
«Ты же понимаешь что суд это надолго и дорого».
И через час.
«Зачем ты так. Я же тебе квартиру оставил».
Она прочитала все три, сделала скриншоты и переслала юристу. Юрист ответил кортко: «Отлично».
Новый год они встретили втроём: Галина, Дашка и Тамара.
Тамара привезла оливье в пятилитровой кастрюле и бутылку шампанского. Дашка и Кира нарядили ёлку мишурой и бумажными снежинками. Ёлка была маленькая, искусственная, с одной сломанной веткой. Но светилась.
Галина сидела на кухне и слушала, как дети визжат в комнате, и чувствовала запах мандаринов, хвои и оливье, и тепло от батареи, которая разогрелась как следует.
– Ты как? – спросила Тамара.
– Нормально.
– Правда нормально или как обычно «нормально»?
Галина посмотрела на сестру. Тамара стояла у плиты, помешивая глинтвейн в ковшике. Очки запотели, и она смотрела поверх них, прищурившись.
– Правда.
– Вот и хорошо.
Они чокнулись в полночь. Дашка загадала желание. Кира загадала громче. Тамара загадала тихо, одними губами. Галина не загадала ничего. Просто выпила шампанское и почувствовала, как пузырьки щекочут нёбо.
Былo хорошо. Не отлично. Не прекрасно. Хорошо. Как бывает хорошо, когда самое трудное уже позади, а самое трудное впереди ещё не началось.
В январе пришёл ответ из банка.
Кредитную карту признали скомпрометированной. Банк запросил у Романа объяснения по транзакциям. Переводы на Кравцову были зафиксированы.
В феврале пришла повестка в суд.
Роман позвонил.
– Галь, может, договоримся? Без суда?
– О чём договоримся?
– Я верну часть. Половину. По кредиту. И по карте тоже.
– Половину?
– Ну у меня сейчас нет всей суммы.
– У меня тоже нет, Рома. Но платить должна я.
Он снова замолчал. И снова на заднем фоне был женский голос. Кравцова Е.С. Елена Сергеевна. Тридцать один год.
– Ладно, – сказал он. – Тогда в суде.
– Тогда в суде.
Галина повесила трубку. Села за стол. На столе лежала Дашкина тетрадь по математике, открытая на странице с примерами. 45 минус 12 равно 33. 78 минус 35 равно 43.
Простая арифметика. Вычитание. Дашка справлялась с ним лучше, чем Галина справлялась с вычитанием собственной жизни из общей.
Но она училась.
Суд состоялся в марте.
Галина надела серый свитер и чёрные брюки. Причесалась. Накрасила губы, первый раз за три месяца. Не для суда. Для себя.
Зал был маленький. Скамейки деревянные, потёртые. Окно одно, высоко, свет падал косо и ложился полосой на пол.
Роман сидел через проход. Постриженный, в новой рубашке. Рядом сидела женщина. Невысокая, русые волосы, серёжки-капельки. Кравцова.
Галина посмотрела на неё одну секунду. Этого хватило. Обычная женщина. Не красивее, не моложе, не лучше. Просто другая.
Юрист говорил ровно. Факты, выписки, даты. Галина слушала и смотрела на свои руки. Руки лежали на коленях спокойно. Не дрожали.
Судья задала вопрос Роману.
– Вы подтверждаете, что сумма кредита в размере двухсот восьмидесяти тысяч рублей была переведена на ваш личный счёт?
– Это были общие семейные деньги.
– У вас есть подтверждение совместных расходов на указанную сумму?
Он посмотрел на своего адвоката. Адвокат листал бумаги.
– Ванная... ремонт ванной.
– Есть чеки, договоры, акты выполненных работ?
Молчание.
Галина смотрела на полоску света на полу. Пыль танцевала в ней, мелкая и золотистая, как будто ничего особенного не происходило.
Решение вынесли через две недели.
Суд обязал Донцова Романа Викторовича выплатить истице двести восемьдесят тысяч рублей в порядке возмещения. По кредитной карте дело выделили в отдельное производство, но полиция уже подтвердила: транзакции совершены не истицей.
Галина прочитала решение на лестничной площадке, стоя у почтового ящика. Бумага была обычная, серая, с синей печатью. Буквы мелкие.
Она сложила лист и убрала в сумку.
Дома разогрела суп. Борщ, настоящий, с чесноком и сметаной. Она снова начала готовить. Не для кого-то. Для себя и Дашки.
Дашка ела борщ и рассказывала про школу. Про мальчика Егора, который нарисовал собаку на доске, и учительница похвалила. Про подружку Милу, которая принесла в школу хомяка в кармане.
– Мам, а мы можем завести хомяка?
– Мы заведём собаку.
– Правда?!
– Правда.
Дашка вскочила из-за стола и обняла её. Обхватила руками за шею, прижалась щекой к щеке. Фломастер на правой щеке размазался.
Галина держала дочь и чувствовала её тепло, её рёбра под тонкой футболкой, её дыхание, быстрое и радостное.
За окном шёл снег. Мартовский, мокрый, несерьёзный. Он таял, не долетая до земли.
Роман выплатил первый транш в апреле. Пятьдесят тысяч. Приставы нашли его быстро: официальная зарплата никуда не делась.
Галина отнесла деньги в банк. Частичное погашение.
Вечером, когда Дашка уснула, она сидела на кухне и считала. Если он будет платить по пятьдесят тысяч в месяц, кредит закроется к осени. Если по тридцать, к зиме. Если начнёт уклоняться, приставы возьмут своё.
Она открыла приложение банка. Посмотрела на баланс кредита. Цифра уменьшилась. Не сильно. Но уменьшилась.
На столе стояла новая кружка. Белая, без рисунка, с целой ручкой. Она купила её на распродаже за сто двадцать рублей. Старую, с отбитым краем, выбросила.
Тамара прислала сообщение: «Как дела?»
Галина ответила: «Считаю.»
«Что считаешь?»
«Месяцы до нуля.»
«Будут.»
Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила её на сушилку.
Потом выключила свет на кухне и пошла проверить Дашку. Та спала на боку, подтянув колени к животу, и дышала ровно. На полу рядом с кроватью лежал рисунок: дом с большими окнами и собакой во дворе.
Галина подняла рисунок, разгладила, положила на тумбочку.
Собака на рисунке была рыжая. С большими ушами.
Она закрыла дверь тихо, чтобы не скрипнула.
В мае Галина закрыла кредитную карту. Банк списал долг после подтверждения полиции. Восемьдесят семь тысяч четыреста рублей. Обнулено.
Она стояла у банкомата и смотрела на экран. Баланс: ноль. Задолженность: отсутствует.
Простое слово. Отсутствует.
Она вышла на улицу. Май пах сиренью и бензином. Около метро продавали клубнику, и женщина в фартуке кричала: «Свежая, домашняя, берите!»
Галина купила коробочку. Принесла домой. Дашка съела половину, пока делала уроки, и пальцы у неё стали розовые.
Оставался основной кредит. Двести тридцать тысяч. Роман платил. Медленнее, чем хотелось, но платил. Приставы не давали ему забыть.
Галина посмотрела в окно. На балконе, там, где раньше стоял велосипед, теперь стояли два горшка с петунией. Она посадила их на прошлой неделе. Фиолетовые и белые.
Цвели.
Кредит обнулился в октябре.
Галина узнала об этом на работе, когда проверила телефон в перерыве. Приложение банка показало ноль. Без копеек.
Она положила телефон на прилавок и стояла так минуту, глядя на экран. Коллега Света спросила, всё ли в порядке. Галина кивнула.
Вечером она позвонила Тамаре.
– Ноль.
– Обе?
– Обе. Карта в мае, кредит сегодня.
Тамара молчала три секунды. Потом сказала:
– Пирог привезти?
– Привези.
Галина повесила трубку и села на табуретку. Ту самую, на которой сидела год назад, когда разбирала стопку бумаг. Табуретка была старая, с царапиной на ножке. Она не поменяла её. Зачем. Она прочная.
Дашка вбежала на кухню.
– Мам, а когда мы пойдём выбирать собаку?
– В субботу.
– Правда?!
Она снова обняла её. И снова фломастер на щеке.
Галина держала дочь и смотрела на стол. Стол был пустой. Ни квитанций, ни договоров, ни бумаг с мелкими буквами и синими печатями.
Просто стол. Деревянный, чуть поцарапанный. С кольцом от кружки на столешнице, которое она больше не пыталась оттереть.
Оно там было. И пусть.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: