Я стоял у собственной двери с ключом в руке и не мог её открыть.
Голос жены пробивался сквозь старую обшивку. Тот самый голос, который я слышал каждое утро последние шестнадцать лет. Но сейчас он звучал иначе. Чужим.
«Твой отец — ничтожество, с ним мы ещё десять лет будем в этой коробке жить».
Я замер. Ключ упёрся в замочную скважину, но не вошёл. Рука не слушалась.
«Мама, перестань! — закричала дочь. Я узнал её плач. — Папа работает по четырнадцать часов!»
Четырнадцать. Даже больше. Иногда и по шестнадцать.
«Да плевать мне, сколько он работает. Игорь — пустое место. Если бы не Юра, мы бы вообще из этой нищеты не вылезли».
Я закрыл глаза.
Юра. Её начальник. Тот, с кем она в последнее время слишком часто задерживалась.
Нищета. Она сказала — нищета.
В коридоре пахло старой краской. Стены мы не красили семь лет. На тумбочке лежал ключ. Блестящий. С синей биркой.
Я взял его вчера. Ключ от новой квартиры. О которой она пока не знала.
Я открыл дверь.
---
Они стояли в коридоре. Жена — с выпученными глазами, сжав кулаки. Дочь — в слезах, красная, шмыгает носом.
Увидев меня, Катя замолчала. Только губы шевелились без звука.
— Папа, — прошептала дочь.
Я не посмотрел на неё. Я смотрел на жену.
Она быстро взяла себя в руки. Слишком быстро. Лицо разгладилось, плечи опустились. Она даже улыбнулась — той своей фальшивой улыбкой, которую я научился распознавать год назад.
— Игорь, ты рано, — сказала она. — А мы тут…
— Я слышал, — сказал я.
Тишина.
Телевизор в зале что-то бубнил. Сосед сверху сверлил стену. За окном чихала машина.
— Не всё, что ты слышал, — начала она.
— Пустое место, — перебил я. — Нищета. Юра.
Я говорил медленно, чтобы не сорваться.
Она побледнела.
— Игорь, это был разговор с ребёнком. Я погорячилась.
— Ты так не считаешь? — спросил я.
— Я…
Она не ответила.
Я перевёл взгляд на тумбочку.
Ключ лежал там. Я видел его, когда заходил. Сейчас его не было.
— Где ключ? — спросил я.
— Какой ключ? — её голос дрогнул.
— Который лежал здесь.
— Не знаю. Наверное, дочка играла.
Врёт.
Я посмотрел на неё. На её руки. Она сжимала карман халата.
— Отдай, — сказал я.
— Что?
— Не надо, Катя.
Она вытащила ключ. Протянула. Пальцы дрожали.
Я взял. Положил в карман куртки.
— Что это за ключ? — спросила она.
— Не важно, — сказал я. — Уже не важно.
Я прошёл на кухню. Сел на табуретку. Ту самую, которая шаталась уже два года.
Плечи горели. Спина ныла — старый сколиоз, который я запустил на этих четырнадцатичасовых сменах.
Я закрыл лицо руками.
---
Она вошла через минуту.
— Игорь, давай поговорим.
— Говори, — сказал я, не поднимая головы.
— Я тебя люблю.
Я поднял глаза.
— Тогда зачем ты говоришь дочери, что я пустое место? Зачем врёшь? Зачем этот Юра?
Она села напротив. Положила руки на стол. Ногти накрашены. Новый цвет.
— Юра просто помогает, — сказала она. — Он дал мне премию. Деньги нужны. Ты же знаешь.
— Деньги есть, — сказал я.
— Откуда?
Я хотел рассказать. Про сделку. Про квартиру. Про кредит. Про то, как я пять ночей не спал, как меня трясло от кофеина, как я чуть не сорвал голос, уговаривая клиента подписать договор.
Но я посмотрел на неё и не сказал ничего.
— Будут, — сказал я. — Скоро.
Она усмехнулась. Тонко. Едва заметно.
— Давно ты так говоришь.
— А ты давно так говоришь? За моей спиной?
Она встала.
— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — сказала она. — Я устала. Устала жить в этой конуре. Устала считать копейки. Устала от того, что ты вечно уставший и вечно злой.
— Я злой? — переспросил я.
— Да. Ты срываешься на нас. Ты не замечаешь дочь. Ты не видишь, что она выросла.
— Я работаю, — сказал я. — По четырнадцать часов.
— И что? — она повысила голос. — Что изменилось? Ничего. Мы всё так же живём в этой дыре. Я всё так же хожу в этих старых сапогах.
Я посмотрел на её сапоги. Новые. Она купила их месяц назад. Сказала — скидка.
— Юра подарил? — спросил я.
Она замолчала.
— Я понял, — сказал я.
Встал. Вышел из кухни.
---
В комнате дочь сидела на кровати. Обняла колени. Глаза красные.
— Папа, прости, — сказала она. — Я не хотела.
— Ты не виновата, — сказал я. — Ни в чём.
— Ты нас не бросишь?
Я сел рядом. Кровать скрипнула. Ей десять лет. Мы покупали эту кровать, когда ей было пять. Пора менять. Денег нет.
— Не брошу, — сказал я. — Ты у меня одна.
Она обняла меня. Тонкие руки. Пахнет чем-то сладким.
— Папа, а мама тебя правда не любит?
— Правда, — сказал я.
Сам удивился, что сказал это вслух.
— Но она же говорит…
— Говорить можно всё, — сказал я. — Ты запомни. Слова ничего не значат. Дела — значат.
Она кивнула.
Я вышел. Закрыл дверь.
Прошёл в спальню. Лёг на кровать. Не раздеваясь. Смотрел в потолок. Она не зашла.
---
Три дня я молчал.
На второй день она поставила мне чай. Я ушёл на балкон, не притронувшись. Вечером кружка всё ещё стояла на столе.
Она не выдержала на четвёртый день.
— Хватит, — сказала она. — Ты ведёшь себя как ребёнок.
— Я веду себя как человек, которого называют пустым местом, — сказал я. — За спиной.
— Я извинилась.
— Нет. Ты сказала «погорячилась». Это не извинение.
— Хорошо. Извини. Я была неправа.
— А Юра?
— Что — Юра?
— Вы спите?
Она побледнела.
— Ты с ума сошёл.
— Я спросил: вы спите?
— Нет! — закричала она. — Как ты мог подумать?!
— Легко, — сказал я. — Ты говоришь о нём с таким придыханием. Ты проводишь с ним пятницы. Он дарит тебе подарки. Ты называешь его по имени, а меня — «отец» в разговоре с дочкой.
— Я не называла…
— Называла. Я слышал.
Она замолчала.
— Нет, — сказала она тихо. — Мы не спим. Он просто… Он даёт мне то, чего не даёшь ты.
— Что именно?
— Внимание. Заботу. Он спрашивает, как у меня дела. Он помнит мой день рождения.
— Я тоже помню.
— Ты даришь мне сковородку.
— Потому что ты просила.
Она усмехнулась.
— Вот поэтому ты ничего и не понял.
Я замолчал.
---
На пятый день я решился.
Днём, пока никого не было, я взял ключ. Сел в машину. Поехал.
Пустая новостройка. Голые стены. Запах краски. Я ходил по пустым комнатам. Шаги отдавались эхом.
Сегодня я должен был сказать ей. Привести сюда. Сказать: «Смотри, я сделал это. Я смог. Мы переезжаем».
Вместо этого я стоял один и смотрел на голые стены.
Сесть на пол? Не на что.
Я прислонился к стене. Холодная. Штукатурка шершавая.
Потом достал телефон. Нашёл риелтора.
— Алло, слушай. Ту квартиру, что я взял. Можно вернуть?
— В смысле вернуть? Кредит же оформлен.
— Я знаю. Но можно расторгнуть договор?
— Штраф будет. Большой.
— Какой?
Он назвал сумму.
Я закрыл глаза. Половина моего годового дохода.
— Подумаю, — сказал я. — Перезвоню.
Положил трубку.
---
Ещё три дня я жил как робот.
Вставал. Завтракал. Вёз дочку. Работал. Возвращался. Ужинал. Ложился.
Жена пыталась говорить. Я отвечал коротко.
— Игорь, ты меня бесишь, — сказала она вечером. — Мы не можем жить в таком напряжении.
— Можем, — сказал я. — Уже живём.
— И долго это будет продолжаться?
— Не знаю.
— Давай к психологу.
— Зачем? — спросил я. — Чтобы ты там сказала, что я мало зарабатываю?
— Я не говорила, что мало.
— Говорила. Дочке. За моей спиной.
Она ударила ладонью по столу.
— Что ты заладил! Я извинилась! Сколько можно?!
— Я не слышал извинения, — сказал я. — Я слышал только то, что ты сказала тогда. «Пустое место». «Ничтожество». Это сидит здесь, — я постучал себя по груди. — И не уходит.
Она заплакала.
— Я не хотела, — сказала она. — Я была зла. Сорвалась.
— На кого? На меня? Я был на работе.
— На жизнь. На то, что всё не так. На то, что я старая, что мне уже тридцать девять, что я ничего не достигла.
— А я достиг?
Она посмотрела на меня. Сквозь слёзы.
— Ты? — она усмехнулась. — Ты работаешь на дядю.
— И что?
— И ничего. Ты никогда не будешь начальником. Ты не амбициозный. Ты… ты просто плывёшь по течению.
Я молчал.
— Я хотя бы пытался вас вытянуть.
— Пытался? — она засмеялась. Плача. Страшно. — Ты тонешь. Мы все тонем.
Я встал. Вышел на балкон.
Закурил. Хотя бросил два года назад.
Пачка лежала в кармане куртки. Я купил её вчера. Зачем — не знал.
Я достал телефон. Набрал риелтора.
— Алло. Я решил. Квартиру оставляю.
— Добро, — сказал риелтор. — Когда заселение?
— Через месяц. Скажите, а можно переоформить договор? На другого человека.
— Можно. На кого?
— На дочь.
— Она же несовершеннолетняя.
— Знаю.
— Игорь, это сложно. Но можно.
— Делайте.
Я сбросил звонок.
---
Через месяц я сказал жене.
Мы сидели на кухне. Та же табуретка. Та же скатерть.
— Я купил квартиру, — сказал я. — Но она не для нас.
Она подняла глаза.
— В смысле?
— Для дочери. Когда вырастет. Своя жилплощадь.
— Откуда деньги?
— Кредит.
Она замолчала.
— Ты… ты мог купить квартиру? Нам?
— Потому что я не покупаю квартиры людям, которые считают меня ничтожеством.
Она не нашла, что сказать.
---
Мы развелись через три месяца.
Без скандалов. Без дележа. Я отдал ей всё, кроме квартиры на дочь. Она осталась жить в старой.
Дочь осталась со мной. Сама выбрала.
Жена сначала кричала. Потом замолчала. Потом подписала всё.
После она сказала, что уволилась. Я не проверял.
---
Прошёл год.
Я сижу в новой квартире. На полу — матрас. Мебели пока нет. Кредит жрёт почти всю зарплату.
Я больше не сидел в машине по двадцать минут перед тем, как подняться домой.
А вы бы простили слова, сказанные за спиной, или это уже точка невозврата?