После той ночи, когда подклад вернулся к своей хозяйке и дом Тамары погрузился в тишину, Варвара три дня не подходила к окнам, выходящим на голубые наличники соседского дома. Шторы были задёрнуты плотно, почти наглухо, но она всё равно чувствовала на себе тот пустой, выжидающий взгляд, который пробивался даже сквозь толстую ткань, заставляя спину покрываться мурашками.
Каждый раз, проходя мимо окна, Варвара невольно замедляла шаг, а сердце пропускало удар. Ей чудилось, что за стеклом, по ту сторону занавески, кто‑то стоит и смотрит, неотрывно, пристально, с холодной, расчётливой злобой. Она вздрагивала, отгоняла эти мысли, но ощущение не исчезало.
— Ты её боишься? — спросил Яшка, сидя на столе и наблюдая, как Варвара перебирает отцовские тетради, пожелтевшие от времени, с потрескавшимися корешками, в которых хранились заговоры, рецепты и заметки на полях. Его хвост лениво покачивался, но глаза были настороженными.
— Нет, — ответила она, не поднимая головы. — Я её изучаю.
— Изучать можно и на расстоянии, — кот прищурился и почесал лапой за ухом. — А ты прячешься.
Варвара не ответила, но не потому, что нечего было сказать, а потому, что знала: он прав, но признаваться в этом не хотела. Она сжала пальцами край тетради, чувствуя, как шершавая бумага царапает кожу. В голове крутились мысли, обрывки воспоминаний, догадки, вопросы без ответов. Кто такая Тамара? Что с ней случилось? Почему она делает то, что делает?
Осень за окном сменила своё убранство на свинцовое. Тяжёлое небо висело так низко, что, казалось, вот‑вот коснётся крыш. Дни стали серыми и короткими, и воздух пах первым снегом, который ещё не решился упасть, но уже чувствовался в каждом порыве холодного, колючего ветра. Урожай был давно убран, погреб под домом доверху забит картошкой, свёклой и морковью, дрова аккуратно сложены в сарае, Денис постарался.
Денис приезжал каждый день, иногда с самого утра, иногда под вечер. Он проверял, на месте ли монетка на груди, помогал по хозяйству, колол дрова, носил воду, чинил то, что требовало починки, и молчал. Не задавал вопросов, не торопил, не лез в душу. Будто знал: Варвара сама заговорит, когда придёт время, когда её мысли улягутся и из тумана начнут проступать очертания ответов.
Его присутствие действовало на неё успокаивающе. Когда он был рядом, ощущение слежки ослабевало, а страх отступал, прячась где‑то на краю сознания. Варвара ловила себя на том, что невольно ищет его взглядом, когда он возится во дворе или что‑то мастерит в сарае.
Она заговорила в четверг, когда за окном уже смеркалось, а в доме напротив зажглись первые жёлтые окна. Свет пробивался сквозь занавески неровными полосами, будто кто‑то внутри ходил с фонарём, высвечивая углы.
— Мне нужно увидеть прошлое Тамары, — сказала она, откладывая последнюю тетрадь. Пальцы слегка дрожали, но она постаралась это скрыть. — То, как она стала такой. Откуда пришла эта тень. Кто её позвал.
— Обряд? — Денис отложил топор, которым колол лучину для растопки, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Сложный, — Варвара громко вздохнула и провела пальцем по шершавому, выцветшему переплёту. — С зеркалом и водой. Отец делал такой один раз, говорил, что это опасно, можно увязнуть в чужой памяти, как в болоте, и не выбраться.
Она на мгновение замолчала, вспоминая слова отца: «Чужая память — как трясина. Затягивает незаметно, а когда поймёшь, что тонешь, будет уже поздно». В груди защемило от тревоги, но она тут же отогнала её. Сейчас не время бояться.
— Я буду рядом, — сказал он.
— И я, — добавил Яшка с котла, где он лежал, свернувшись калачиком и выставив наружу только кончик хвоста. — Куда ж я денусь. Только воду тёплую подготовь, у меня лапы мёрзнут. А в холодной воде, между прочим, заговор теряет силу на треть, это я точно знаю.
Варвара улыбнулась впервые за несколько дней, но улыбка вышла невесёлой, скорее усталой, чем радостной. Она посмотрела на Дениса, потом на кота, и в груди потеплело. Они были рядом. И это значило больше, чем любые обереги.
— Хорошо, — сказала она. — Будем готовиться. Но сначала — чай. И, Яшка, для тебя — тёплая ряженка. Чтобы лапы не мёрзли.
Кот важно кивнул, распушил усы и спрыгнул на пол:
— Вот это другой разговор. Наконец‑то разумное решение. Война войной, а режим питания нарушать нельзя.
Денис рассмеялся, а Варвара, глядя на них, почувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает.
*****
Варвара выбрала полночь, время, когда границы между мирами становятся тоньше, когда в щелях между половицами шепчутся тени, а сны легче проникают в явь. В доме стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в прихожей, медленно, размеренно, будто отсчитывая последние мгновения перед чем‑то неизбежным.
Вместо привычных соли и свечей, которые она использовала в других обрядах, она решила не повторяться и взяла три вещи: отцовское зеркальце в потёртой медной оправе, которую время покрыло зеленоватым налётом; медную чашу, выбитую по краям, с дождевой водой, собранной в первый день ноября, когда ливень шёл стеной и, казалось, смывал с земли последнее тепло; и пуговицу.
— Пуговицу? — удивился Яшка, когда она достала деревянный кружок из кармана и положила его на стол. Его усы дрогнули, а глаза расширились от недоумения. — Она же мёртвая. Холодная. Ничего не чувствует.
— Нет, — Варвара покачала головой и кончиком пальца коснулась трещинки‑молнии на гладкой поверхности. Она почувствовала едва уловимую пульсацию. — Она спит. А в обряде проснётся. Ей нужен будет якорь, чтобы я вернулась.
На полу в своей комнате Варвара начертила круг не солью — мылом. Душистым, хозяйственным, тёмно‑коричневым бруском, которым она мыла руки после каждого обряда, чтобы не переносить чужую энергетику на следующий случай. Мыльная линия, тонкая и блестящая, должна была удерживать не чужую силу, а свою, чтобы не потеряться в видении, не раствориться в чужой памяти, как сахар в горячем чае.
В центре круга она поставила чашу, вытерла её изнутри льняной тряпицей, чтобы ни пылинки, ни ворсинки не исказили отражение. Зеркальце положила на дно, отражающей стороной вверх, туда, где мутное, потускневшее стекло едва угадывало очертания. Сверху бросила три лепестка сушёной календулы, оранжевые, хрупкие, почти прозрачные на просвет, «чтобы помнить, где свой, а где чужой», как учил отец.
Аромат календулы наполнил комнату, чуть горьковатый, он успокаивал, но в то же время будоражил воображение. Варвара глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Сердце билось часто, неровно, будто хотело вырваться из груди.
— Ложись, — велела Варвара самой себе, хотя в комнате не было никого, кто мог бы выполнить этот приказ, кроме неё. — Я буду смотреть из чаши.
— А кто будет держать тебя? — спросил Денис, стоя на пороге и не решаясь заходить в начерченный круг. Его голос прозвучал непривычно глухо, а в глазах читалась тревога.
— Ты, — ответила она, жестом приглашая его войти. — Держи за руку. Если начну бледнеть — тряси. Если не отзываюсь — бей по щекам. Не жалей.
Денис кивнул, перешагнул через мыльную линию (Варвара мысленно отметила, что круг не разомкнулся, значит, мыло держало), сел на пол рядом с ней и взял её левую ладонь в свои. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, с мозолями от топора и лопаты, и это тепло казалось Варваре единственным настоящим в комнате, где вот‑вот должно было начаться что‑то таинственное.
Варвара легла на спину, прямо на голые половицы, без подстилки, без подушки, положила пуговицу на лоб, туда, где, по поверьям, находится третий глаз, открывающий путь в чужие сны. Пуговица была холодной, тяжёлой, как свинцовая гирька, и давила на кожу. Но постепенно холод начал меняться, сначала едва заметно, потом всё отчётливее, он превращался в тепло, пульсирующее, живое.
— Начинаю, — сказала она и закрыла глаза.
Яшка устроился у неё над головой, свесившись с дивана, и заглядывал в её лицо снизу вверх, как в перевёрнутое небо. Его усы подрагивали, а уши то и дело поворачивались, ловя малейший звук.
Денис замер, даже дышать стал реже, боясь спугнуть то, что должно было случиться. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только часы в прихожей продолжали свой неумолимый отсчёт, а за окном ветер шуршал сухими ветвями, будто перелистывал страницы старой книги, полной тайн.
Варвара сделала глубокий вдох, сосредоточилась на тепле в руке Дениса и на пульсации пуговицы на лбу. Вода в чаше зашевелилась, зеркальце задрожало, а лепестки календулы затрепетали, будто от невидимого ветра. Мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, и она почувствовала, как её сознание скользит куда‑то вдаль, туда, где прошлое Тамары ждало, чтобы открыться.
— Я иду, — прошептала она, и её голос прозвучал откуда‑то издалека, будто не принадлежал ей.
Яшка нервно облизнул лапу:
— Ну, хозяйка, только не задерживайся там надолго. А то я без тебя колбасу не найду, а без колбасы жизнь теряет смысл.
*****
Вода в чаше пошламелкой и частой рябью, будто кто‑то невидимый бросил в неё камешек, хотя никого, кроме них, в комнате не было. Рябь разбегалась кругами, касалась краёв медной чаши, отражалась от стен и возвращалась обратно, создавая зыбкое эхо. Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок от предвкушения и тревоги. Что она увидит? Что откроется ей в этом видении?
Варвара провалилась. Не в сон, в чужую жизнь, чёрно‑белую, с выцветшими, потрескавшимися краями, как старая фотография, которую долго держали на солнце. Каждый звук доносился будто через толстый слой ваты, каждое движение было замедленным, тягучим. Она ощущала себя невесомой, почти бесплотной, словно её сознание отделилось от тела и теперь парит над происходящим, наблюдая со стороны.
Лес. Осенний, мокрый, с голыми, чёрными ветвями, без троп, без единого признака того, что сюда когда‑либо ступала нога человека. Воздух был густым, пропитанным запахом прели и сырости. Где‑то вдалеке ухал филин, и этот звук был единственным, что связывало видение с реальностью. Варвара невольно вздрогнула: уханье звучало так близко, будто птица сидела на ветке прямо над её головой.
Тёмная фигура женщины в платке, молодая Тамара, без морщин, без той стеклянной пустоты в глазах, к которой Варвара привыкла в Сосновке. У неё были живые, блестящие глаза, полные слёз и отчаяния, и руки, которыми она рыла землю у корней старого, разлапистого дуба, были в крови и грязи. Варвара почувствовала укол жалости, такая молодая, такая отчаявшаяся…
Она стояла на коленях у дерева, в корнях которого что‑то чернело… зеркало? Нет, кусок стекла, битое зеркало, вставленное в трещину между корнями, как в раму. И шептала быстро, неразборчиво, но Варвара, которая была здесь только наблюдателем, услышала каждое слово, потому что вода в чаше передавала их без искажений:
— Верни его, — молила Тамара, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с дождевой водой, которая капала с веток. — Верни. Я отдам всё. Кровь. Душу. Дом. Только верни. Он ушёл в лес и не вернулся. Я знаю — он мёртв. Но я не хочу быть одна.
Из земли потянулся туман. Серый, густой, холодный, не тот, что стелется по утрам над низинами, а другой, живой, который двигался, как змея, скручивался в кольца и медленно, упрямо собирался в фигуру, высокую, тонкую, с длинными, узловатыми руками, которые свисали почти до земли.
Сущность, похожая на ту, что сидела на краю кровати Варвары и смотрела, как она спит. От одного взгляда на неё по коже побежали мурашки, а дыхание перехватило.
— Ты звала, — сказала сущность голосом, похожим на треск льда на весенней реке. — Я здесь.
— Где он? — Тамара тянула руки к туману, и её пальцы проходили сквозь него, не встречая сопротивления. — Сергей? Где ты?
— Его нет, — ответила тень, и её безликая голова склонилась набок, как у собаки, которая прислушивается к чему‑то, чего не слышит человек. — Он умер. Не вернуть. Даже за душу, даже за кровь, даже за жизнь. Но я могу занять его место.
— Нет! — Тамара закричала, и её крик разорвал тишину леса, вспугнув спящих птиц. — Я хочу его! Его, а не тебя!
— Его не вернуть, — повторила сущность терпеливо, как учитель, который в сотый раз объясняет одно и то же нерадивому ученику. — Но меня ты можешь взять. Я буду с тобой. Сила. Вечность. Власть над теми, кто перейдёт тебе дорогу. Только позволь.
Тамара замерла. В её блестящих от слёз глазах метнулся страх и отчаяние. Борьба длилась всего несколько секунд, а может, целую вечность, Варвара не могла понять, потому что время здесь текло иначе, не так, как в её комнате, где Денис держал её за руку, а Яшка смотрел сверху. В этот миг Варвара ощутила, как её собственное сердце сжимается от боли, она понимала муки этого выбора.
Потом Тамара закрыла лицо грязными руками и кивнула.
Сущность влилась в неё, как вода в сухую губку. Тамара выгнулась дугой, закричала тонко, пронзительно, так, что у Варвары заложило уши даже в видении, и упала на землю, в мокрые, прелые листья.
Когда она поднялась, глаза были уже не её. Пустые. Чужие. Стеклянные.
А из леса вышел мужчина, тот самый, с фотографии, которую Варвара нашла в отцовском альбоме. Высокий, красивый, с пронзительным, почти бешеным взглядом, в тёмном, старомодном пиджаке и простой, домотканой рубахе. Он подошёл к Тамаре, взял её за руку, и его пальцы были длинными, холодными, с жёлтыми ногтями точь‑в‑точь как у сущности, которая сидела на краю кровати.
— Пойдём, — сказал он, и губы его двигались, но голос был всё тем же — скрипучим, древним, нечеловеческим.
Тамара улыбнулась той улыбкой, которую Варвара видела каждый раз, когда они встречались у калитки: сахарной, приторной, пустой.
И они пошли в сторону Сосновки, туда, где за лесом, когда‑то было кладбище, а потом построили дом с голубыми наличниками.
В этот момент Варвара почувствовала резкий рывок, будто кто‑то дёрнул её за невидимую нить.
*****
Варвара дёрнулась всем телом так резко, что Денис крепче сжал её руку, боясь, что она сейчас вскочит и побежит. Пуговица на её лбу нагрелась так сильно, что могла оставить ожог на коже, и Варвара попыталась открыть глаза, но не могла: чужое видение держало её, не отпускало, тянуло обратно, в тот лес, к тому дубу, к той женщине, которая тридцать лет назад продала душу за призрака.
Внутри неё бушевала буря: страх, жалость, ужас перед тем, что она увидела, и одновременно острая, почти болезненная ясность. Она поняла. Поняла, что скрывается за стеклянным взглядом Тамары, за её сахарной улыбкой, за всем этим холодным, расчётливым спокойствием.
— Она увязла! — услышала Варвара далёкий голос Яшки, как через толщу воды— Тряси её!
Денис тряс её за плечо, сначала осторожно, потом сильнее, потом в отчаянии. Варвара не чувствовала, её тело было здесь, на холодных половицах, а сознание всё ещё бродило по следам чужой боли. Она словно застряла между мирами: одна нога здесь, другая там, в промозглом осеннем лесу, где женщина молила вернуть ей мужа.
— Бей! — велел кот.
Денис, побледнев так, что его веснушки стали похожи на тёмные пятна, размахнулся и ударил её по щеке не сильно, но ощутимо. Варвара охнула, выдохнула тот липкий лесной воздух, который набрала в лёгкие в видении, и открыла глаза.
Пуговица упала с её лба на пол, звякнула, как монетка, и откатилась к котлу. Звук был такой обычный, что на мгновение Варвара не могла поверить, что всё это происходило на самом деле.
— Всё… — прошептала Варвара, прижимая ладонь к горящей, пульсирующей щеке. Боль была реальной, острой и именно она окончательно вернула её в этот мир. — Я всё видела.
Она села, с трудом удерживая равновесие, и обвела взглядом комнату. Чаша с водой стояла неподвижно, рябь на её поверхности улеглась, и зеркальце на дне отражало не потолок, а собственное мутное, поцарапанное стекло. Денис всё ещё держал её за руку, и его пальцы дрожали. Яшка спрыгнул с дивана и заглянул ей в глаза, будто искал там следы той чужой жизни. Его усы нервно подрагивали, а хвост ходил из стороны в сторону, как маятник.
— Что видела? — спросил он, принюхиваясь к Варваре.
— Она вызвала сущность, чтобы вернуть мужа, — Варвара сглотнула, горло пересохло, и каждое слово давалось с трудом. — Тот умер — по‑настоящему. Ушёл в лес и не вернулся. А она, отчаявшись, впустила в себя ту тень. И теперь та живёт внутри, питается ею, стареет вместе с ней. А мужчина с фотографии — не человек. Он оболочка, которую сущность создала, чтобы Тамара не сошла с ума, чтобы у неё была иллюзия, что он рядом.
— То есть она — сосуд уже тридцать лет? — спросил Денис, и в его голосе прозвучало что‑то, похожее на жалость. В его глазах читалась боль за незнакомую женщину, которая когда‑то совершила роковую ошибку.
— Да, — Варвара кивнула и провела рукой по лицу, стирая пот и следы от пальцев. — И дом на том месте, где было кладбище, не случайно. Сущность питается старой землёй, памятью умерших, тем холодом, который не выветривается веками. Поэтому Тамара так к нему привязана. Поэтому она не уедет.
Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как за окном шуршит ветер в голых ветках, как в доме напротив скрипнула дверь, и кто‑то, может быть, сама Тамара, а может быть, та, что внутри неё, вышел на крыльцо и замер, глядя в их сторону. Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок от осознания: они знают, что мы знаем.
— Теперь я знаю, с кем имею дело, — сказала Варвара, поднимая пуговицу и сжимая её в кулаке. Пальцы слегка дрожали. — И как её победить.
— Как? — Яшка придвинулся ближе, даже хвост перестал дёргаться. Его глаза расширились от любопытства и тревоги.
— Не убивать, — Варвара покачала головой. — Отделять. Сущность от человека. Вытащить паразита, оставив живым носителя. Но для этого нужно заманить её в ловушку, но не в зеркало, а в пустоту. Там, где нечем будет питаться, где не за что зацепиться.
Она подняла пуговицу, поднесла к губам и тихо, почти беззвучно спросила:
— Поможешь, пап?
Пуговица потеплела сильнее, чем была минуту назад, и Варвара почувствовала, как это тепло разливается по пальцам, как будто отец, невидимый и далёкий, положил ей руку на голову и сказал: «Да». В этот момент она ощутила странное спокойствие, почти умиротворение.
Варвара больше не пряталась за шторами. Она встала, подошла к окну и раздвинула занавески. Свет из дома напротив упал на её лицо, высветив решимость в глазах.
— Пусть ждёт, — тихо сказала она. — Теперь очередь за нами.
Яшка фыркнул и потёр лапой нос:
— Ну, если уж война, то я требую стратегический запас сметаны. На случай, если придётся отступать с боем. Или праздновать победу. В обоих случаях сметана необходима.
Денис негромко рассмеялся, и этот звук разорвал последние нити мистической пелены, окутавшей комнату. Варвара улыбнулась и пошла к холодильнику за сметаной.
Ссылка для поддержки штанов автора)