Когда я сняла эту квартиру, хозяйка сказала только одно странное условие:
— После полуночи не отвечайте, если вас спросят, сколько людей дома.
Я подумала, что ослышалась.
— Простите?
Хозяйка, сухая женщина лет шестидесяти, стояла у окна и смотрела во двор так, будто там происходило что-то важное. Хотя во дворе не было ничего, кроме детской площадки, двух старых тополей и мусорных баков.
— Если ночью кто-то постучит или позвонит в дверь, — повторила она, — не спрашивайте «кто там». Не открывайте. И главное — если голос спросит: «Сколько вас?» — молчите.
Я улыбнулась. Неловко, как улыбаются люди, когда не понимают, шутка это или признак проблем.
— А кто может спрашивать?
Хозяйка повернулась ко мне.
Глаза у неё были усталые. Не злые, не безумные. Просто очень усталые.
— Иногда дом проверяет, кто остался.
Вот тут я решила, что квартира мне всё равно подходит.
Во-первых, цена была ниже рынка.
Во-вторых, до метро десять минут пешком.
В-третьих, мне нужно было съехать от бывшего мужа быстро, почти бегом, с двумя чемоданами и ноутбуком.
Странные хозяйки в таких обстоятельствах пугали меньше, чем необходимость снова ночевать у подруги на раскладном диване.
— Я поняла, — сказала я. — Не открывать. Не отвечать.
Хозяйка кивнула, положила ключи на кухонный стол и добавила:
— В квартире нельзя ночевать втроём.
— В смысле?
— Одному можно. Вдвоём можно. Вчетвером, наверное, тоже можно. Но втроём — нельзя.
Я уже не улыбалась.
— Почему?
Она взяла сумку.
— Потому что тогда к утру кто-то становится лишним.
И ушла, не попрощавшись.
Я осталась в прихожей с ключами в руке и ощущением, что где-то допустила ошибку.
Но квартира действительно была хорошая.
Двухкомнатная, на пятом этаже старого кирпичного дома. Высокие потолки, деревянный паркет, широкие подоконники, кухня с газовой плитой и окном во двор. В спальне — старый шкаф, который хозяйка попросила не выносить. В гостиной — диван, кресло и книжная полка с несколькими забытыми томами.
На первый взгляд обычное жильё, каких в городе тысячи.
Только в прихожей, прямо над входной дверью, висела маленькая металлическая табличка с цифрой 3.
Не номер квартиры. Моя квартира была сорок седьмая.
Просто цифра три.
Я сняла её в первый же вечер. Под ней на обоях остался бледный прямоугольник. Табличку я положила в ящик кухонного стола и почти сразу забыла.
Первую неделю всё было спокойно.
Я работала удалённо, разбирала вещи, привыкала спать одна. По вечерам ходила в магазин, иногда звонила маме, иногда — подруге Кате, которая обещала приехать с вином и «ритуально изгнать из квартиры следы бывшего брака».
Никаких стуков. Никаких голосов.
Только один раз, на третью ночь, я проснулась от странного звука.
Не стука.
Счёта.
Где-то в подъезде тихо, почти шёпотом, кто-то произнёс:
— Один.
Я открыла глаза.
Комната была тёмной, только полоска света от фонаря лежала на полу. За стеной гудела труба. Холодильник на кухне щёлкнул и затих.
Я решила, что это соседи.
Старые дома вообще живут громче новых: двери хлопают, лифт скрипит, трубы разговаривают по ночам.
Повернулась на другой бок.
И тогда голос сказал:
— Два.
Уже ближе.
Я села на кровати.
Сердце почему-то забилось быстро, хотя разум говорил: подъезд, люди, ерунда.
Потом в прихожей щёлкнул замок.
Тихо.
Так тихо, будто кто-то не открывал дверь, а просто проверял её ногтем.
Я встала, взяла телефон и включила фонарик. Вышла в коридор.
Дверь была заперта. Цепочка на месте. Нижний замок закрыт.
За дверью никого.
Я посмотрела в глазок.
Площадка пустая. Тусклая лампа над лифтом мигала. На стене облупленная краска. Две соседские двери напротив.
И вдруг где-то снизу, из пролёта лестницы, донеслось:
— Не хватает.
Я отшатнулась от двери.
До утра я почти не спала.
На следующий день хотела позвонить хозяйке, но решила не выставлять себя впечатлительной. Тем более что днём квартира снова казалась обычной. Солнце ложилось на подоконник, во дворе кричали дети, сосед сверху двигал стул.
Ночью никто не считал.
Через неделю приехала Катя.
Она ввалилась с пакетом еды, бутылкой вина и огромным плюшевым гусем.
— Это тебе для психологической поддержки, — сказала она. — Мужики уходят, гуси остаются.
Мы смеялись, ели пиццу на кухне, обсуждали бывших, работу, цены на аренду и странную хозяйку.
Когда я рассказала про её условия, Катя оживилась.
— Подожди. Нельзя ночевать втроём? Это же готовый хоррор. А если я сейчас позову своего Славика?
— Не вздумай.
— Да ладно тебе. Может, хозяйка просто не хочет, чтобы тут устраивали вечеринки.
— Она сказала: «К утру кто-то становится лишним».
Катя на секунду замолчала, а потом нарочно страшным голосом протянула:
— Ско-о-олько ва-а-ас?
Я кинула в неё салфеткой.
Мы легли поздно. Катя осталась ночевать на диване в гостиной. Я ушла в спальню.
Около двух ночи меня разбудил звонок в дверь.
Не резкий, как обычно. А короткий.
Динь.
Потом тишина.
Я сразу вспомнила хозяйку.
Сердце забилось в горле.
Из гостиной донёсся сонный голос Кати:
— Ты кого-то ждёшь?
Я вскочила и выбежала в коридор.
— Не подходи к двери.
Катя стояла в футболке, с растрёпанными волосами, щурясь от света.
— Да я и не собиралась. Может, соседи?
Звонок повторился.
Динь.
Катя замолчала.
Мы обе смотрели на дверь.
Третий звонок был длиннее.
Дииинь.
Потом за дверью раздался голос.
Женский. Очень спокойный.
— Сколько вас дома?
Катя медленно повернула голову ко мне.
Её лицо изменилось. Она больше не шутила.
Я приложила палец к губам.
Голос повторил:
— Сколько вас дома?
Мы молчали.
За дверью послышалось шуршание, будто кто-то водил ладонью по поверхности двери.
Потом тихий смешок.
— Двое.
У Кати дрогнули губы.
Я схватила её за руку и потянула в спальню. Мы закрылись изнутри, хотя обычная межкомнатная защёлка вряд ли могла кого-то остановить.
— Что это было? — прошептала она.
— Не знаю.
— Это точно не соседка?
Я не ответила.
Потому что из прихожей донёсся звук.
Как будто кто-то прошёл по паркету.
Медленно.
От входной двери к кухне.
Скрип.
Пауза.
Скрип.
Пауза.
Катя зажала рот рукой.
Я смотрела на ручку двери спальни.
Она была неподвижна.
Шаги дошли до кухни. Там звякнула ложка. Потом открылся ящик стола.
Тот самый, куда я положила металлическую табличку с цифрой 3.
Я вспомнила о ней так резко, будто меня ударили.
Что-то металлическое упало на пол.
Затем наступила тишина.
Минут через десять Катя прошептала:
— Я вызываю полицию.
Телефон у неё был без сети.
У меня тоже.
На экране горела надпись: «Нет подключения».
В центре города. На пятом этаже. В квартире, где днём интернет ловил даже в ванной.
Мы просидели в спальне до рассвета.
Когда вышли, в прихожей никого не было.
Входная дверь заперта. Цепочка на месте.
Но на кухонном полу лежала табличка.
Цифра 3.
Рядом, на паркете, мелом была проведена короткая черта.
Потом вторая.
Насчитали две.
Катя уехала в тот же день. Сказала, что любит меня, поддерживает и готова помочь с переездом, но ночевать здесь больше не будет даже за миллион.
Я её понимала.
Я тоже хотела съехать.
Позвонила хозяйке. Она ответила не сразу.
— У вас кто-то звонил ночью? — спросила я без предисловий.
На том конце повисла пауза.
— Вы ответили?
— Нет.
— Хорошо.
— Что значит «хорошо»? Кто это был?
— Вы были одна?
— Вдвоём.
Хозяйка выдохнула.
— Вдвоём можно.
— Мне нужна нормальная причина. Иначе я вызову полицию или расторгну договор.
Она усмехнулась. Сухо.
— Полицию уже вызывали. Они приезжают утром. Всегда утром.
— Что происходит в этой квартире?
— Не в квартире. В доме.
И она рассказала.
Дом построили в конце пятидесятых для работников какого-то закрытого института. Люди тогда заселялись семьями, знали друг друга, дети бегали по двору. В квартире сорок семь жила семья: муж, жена и девочка. Обычная семья, если верить документам.
Но соседи говорили, что иногда по ночам к ним приходил ещё кто-то.
Не человек с улицы. Не родственник. Просто стук в дверь, потом вопрос: «Сколько вас дома?» И если кто-то отвечал, в квартире начинали происходить странности.
Вещи менялись местами. На зеркалах появлялись цифры. Ребёнок говорил, что видит на кухне «тётю, которая всех пересчитывает».
Однажды девочка исчезла.
Дверь была закрыта изнутри. Окна тоже. Родители в один голос говорили, что вечером их было трое, а утром — двое. Но самое страшное, сказала хозяйка, было не это.
— Через неделю соседи перестали помнить девочку, — тихо добавила она. — Почти все. Как будто её и не было. Фотографии изменились. Документы пропали. Осталась только мать, которая ходила по подъезду и спрашивала всех: «Вы помните, что нас было трое?»
— И что с ней стало?
— Она повесила над дверью цифру три. Чтобы дом не забыл.
Я посмотрела на табличку, лежащую на столе.
— Почему квартира сдаётся?
— Потому что если оставить её пустой, дом начинает считать другие квартиры.
— Вы это серьёзно?
— Я живу этажом ниже. Сорок лет. Очень серьёзно.
— Тогда почему вы мне сдали её?
Хозяйка молчала слишком долго.
— Потому что вы были одна, — наконец сказала она. — Одиноких дом трогает редко. Ему неинтересно.
Я не знала, что на это ответить.
— А если я съеду?
— Съезжайте до конца месяца. Только табличку верните на место.
Я хотела сказать, что она сумасшедшая. Что всё это бред. Что я не обязана участвовать в чужих страшилках.
Но ночью я сама слышала голос за дверью.
И видела две черты на полу.
Я повесила табличку обратно над входной дверью.
С этого дня я начала искать новую квартиру.
Днём всё было нормально.
А вот ночи стали другими.
Иногда в 00:17 звонил домофон. Я не отвечала.
Иногда на кухне открывался ящик, хотя я точно закрывала его.
Иногда я просыпалась от того, что кто-то шептал в прихожей числа.
— Один… два…
И всегда замолкал.
Однажды утром я нашла на зеркале в ванной запотевшую надпись, хотя душ не включала:
«ОДНА»
Буквы были неровные, будто их вывели пальцем с обратной стороны стекла.
Я перестала спать без света.
Перестала приглашать гостей.
С работы брала задачи на день, чтобы не засиживаться ночью.
Мне казалось, я контролирую ситуацию. Не отвечаю. Не открываю. Не ночую втроём. Терплю до переезда.
А потом позвонила сестра.
— Лер, можно я у тебя пару дней поживу?
Младшая сестра Ника никогда не просила помощи просто так. Ей было двадцать два, она училась, снимала комнату с девочкой и считала себя взрослой. Если она звонила таким голосом, значит, случилось что-то серьёзное.
— Что произошло?
— Потом расскажу. Можно?
— Конечно.
Я забыла про правило.
То есть не забыла, но решила: вдвоём можно. Хозяйка сама сказала.
Ника приехала вечером с рюкзаком и красными глазами. Оказалось, она рассталась с парнем, который начал приходить к общежитию и ждать её у входа. Ничего опасного, по её словам, но страшно.
Я обняла её, заварила чай, постелила в гостиной.
— У меня тут есть странность, — сказала я.
— Какая?
— Если ночью звонят в дверь — не отвечай. Вообще. Даже если кажется, что это я.
Ника посмотрела на меня внимательно.
— Это из-за бывшего?
— Нет. Просто поверь.
Она кивнула.
В ту ночь никто не звонил.
И следующую тоже.
Ника немного ожила. Мы вместе готовили ужин, смотрели старые сериалы, спорили из-за пледа. Квартира стала почти нормальной. Даже уютной.
На третий день вечером Ника сказала:
— Завтра приедет Дима за моими вещами. Я сказала ему, что ты дома.
— Какой Дима?
— Ну… мой бывший.
Я поставила кружку на стол.
— Ника, зачем?
— Он просто отдаст ноутбук и куртку. Не переживай. Днём.
— Днём пусть приезжает. После девяти — нет.
Она закатила глаза.
— Лера, ты как мама.
Но Дима приехал в десять вечера.
Я была злая, Ника виноватая, Дима стоял в прихожей с пакетом и говорил слишком громко, будто пытался доказать, что он тут не чужой.
— Да я на пять минут. Чего вы такие напряжённые?
Он был симпатичный, улыбчивый, с тем самым выражением лица, от которого у многих девочек дрожат колени, а у старших сестёр просыпается желание закрыть дверь.
— Отдал вещи — уходи, — сказала я.
— Лер, ну не начинай, — попросила Ника.
Дима прошёл на кухню. Без приглашения. Поставил пакет на стул.
Я почувствовала раздражение, но не страх.
Пока не посмотрела на часы.
23:48.
— Дима, тебе пора.
— Да ладно, метро ещё ходит.
— Сейчас.
Он усмехнулся.
— У вас тут секта какая-то?
Ника взяла его за руку:
— Пожалуйста, иди.
И тут в окне кухни что-то тихо щёлкнуло.
Мы все повернулись.
Стекло было тёмным. За ним — двор, пятый этаж, ветви тополя.
На запотевшем стекле появилась вертикальная черта.
Потом вторая.
Потом третья.
Ника побледнела.
Я почти шёпотом сказала:
— Уходи.
Дима посмотрел на окно, потом на нас.
— Это вы серьёзно? Кто-то пальцем по стеклу снаружи рисует? На пятом этаже?
Черты медленно начали удлиняться вниз, будто невидимый палец тянул их по стеклу.
Раз.
Два.
Три.
В прихожей звякнула табличка над дверью.
Дима больше не улыбался.
— Что это?
Звонок в дверь прозвучал ровно в полночь.
Динь.
Мы стояли на кухне втроём.
И все трое понимали, что теперь правило нарушено.
В квартире нельзя ночевать втроём.
— Никто не двигается, — сказала я.
Второй звонок.
Динь.
Ника заплакала без звука.
Дима прошептал:
— Может, это соседи?
Третий звонок не прозвучал.
Вместо него за дверью раздался женский голос:
— Сколько вас дома?
Он был спокойный. Почти ласковый.
Я молчала.
Ника молчала.
Дима смотрел на нас, не понимая до конца, но уже чувствуя страх.
— Сколько вас дома? — повторил голос.
Он был ближе, чем должен. Как будто говорил не с площадки, а прямо из прихожей.
Я шагнула к Диме и прошептала:
— Не отвечай.
Он кивнул.
И тут голос сказал уже другим тоном:
— Ника, он тебе врёт. Спроси у него про Алису.
Ника вздрогнула.
Дима резко побледнел.
Я не знала, кто такая Алиса, но по его лицу поняла: голос попал точно.
— Не слушай, — сказала я сестре.
За дверью засмеялись.
— Трое, — произнёс голос. — Но один лишний.
В кухне погас свет.
Ника вскрикнула.
Я схватила её за руку, другой рукой вцепилась в Диму. Мы стояли в полной темноте, и только из окна падал слабый серый свет.
На стекле теперь было не три черты.
А слово:
«ВЫБЕРИ»
— Что выбрать? — прошептала Ника.
— Ничего.
Из прихожей донёсся скрежет.
Табличка с цифрой 3 упала на пол.
Потом послышались шаги.
Не снаружи.
Внутри квартиры.
Один шаг.
Второй.
Третий.
Кто-то шёл из прихожей к кухне.
Дима дёрнулся.
— Я ухожу.
— Нельзя открывать!
— Да пошла ты!
Он вырвал руку и бросился в коридор.
Ника закричала:
— Дима, стой!
Я побежала за ним, но в темноте ударилась о стул и чуть не упала.
В прихожей щёлкнула цепочка.
— Не открывай! — закричала я.
Дима остановился у двери.
На секунду.
А потом за дверью голос произнёс уже его голосом:
— Открой, я с той стороны.
Дима замер.
— Что?..
С той стороны двери повторили:
— Открой, я с той стороны.
Это было невозможно.
Голос был его. Абсолютно. С тем же раздражением, с той же хрипотцой.
Дима медленно повернулся к нам.
И в этот момент я увидела, что настоящий Дима стоит перед дверью.
А его голос — за дверью.
Ника начала пятиться.
За дверью тихо постучали.
Раз.
Два.
Три.
— Если не откроешь, — сказал голос Димы снаружи, — она выберет тебя.
Дима закрыл уши руками.
— Заткнись!
— Трое, — сказал женский голос. — Трое не помещаются.
Я нащупала выключатель — бесполезно. Телефон в кармане не включался.
Тогда я вспомнила слова хозяйки:
«Если оставить квартиру пустой, дом начинает считать другие квартиры».
Квартире нужно было число.
Не люди.
Число.
Я бросилась на кухню, схватила мел, который остался после той первой ночи в ящике стола, и вернулась в прихожую.
На полу у двери уже были две старые черты.
Я провела третью рядом.
Рука дрожала так сильно, что линия вышла кривой.
— Вот, — сказала я в темноту. — Трое. Мы все здесь.
Тишина.
Потом за дверью женский голос спросил:
— Все?
Я едва не ответила.
Слово уже было на языке.
Но хозяйка предупреждала: не отвечать.
Я прикусила губу до боли.
Голос повторил:
— Все дома?
Мы молчали.
И тогда дверь спальни сама открылась.
Оттуда пахнуло холодом.
На стене внутри комнаты начали проступать фотографии.
Не настоящие — как тени от старого проектора. Люди за столом. Женщина у окна. Мужчина в коридоре. Маленькая девочка с косичками.
Они появлялись и исчезали.
На каждой картинке людей было трое.
Потом двое.
Потом один.
Потом никого.
Ника вцепилась в меня.
— Лера…
Дима стоял у двери, белый как бумага.
На последней тени мы увидели девочку.
Она сидела на полу в прихожей и рисовала мелом черты.
Одна.
Две.
Три.
Потом подняла голову и посмотрела прямо на нас.
Хотя это была всего лишь тень на стене, я почувствовала, что она видит.
Девочка приложила палец к губам.
И другой рукой показала на табличку, лежащую на полу.
Я поняла.
Подняла металлическую цифру 3 и снова повесила её над дверью.
Как только табличка коснулась гвоздя, свет включился.
Все лампы сразу.
В квартире стало тихо.
Слишком тихо.
За дверью никого не было.
Мы стояли в прихожей втроём.
Живые.
Настоящие.
Ника плакала. Дима трясся и повторял, что ему надо уйти. Я не стала его удерживать, но до рассвета дверь мы не открывали.
Он сидел на полу в коридоре, обхватив колени, и больше ни разу не попытался возразить.
Утром Дима ушёл первым.
Молча.
Перед выходом он посмотрел на табличку над дверью, потом на три меловые черты на полу и спросил:
— Это теперь за мной придёт?
Я не знала, что ответить.
Он ушёл.
Ника через день вернулась в общежитие. Больше она ни разу не привела ко мне гостей. Про Диму сказала только одно:
— Он мне больше не пишет. И это хорошо.
Я съехала через две недели.
Хозяйка пришла принимать квартиру. Долго осматривала комнаты, проверила окна, шкаф, кухню. В прихожей остановилась у двери и пересчитала меловые черты.
— Было трое, — сказала она.
— Да.
— Ответили?
— Нет.
Она кивнула.
— Значит, отпустило.
— Кого?
— Вас. Пока.
Я отдала ей ключи.
Уже в дверях спросила:
— А девочка? Та, которая исчезла. Она всё ещё здесь?
Хозяйка посмотрела на табличку.
— Не знаю. Иногда мне кажется, что это она помогает. Иногда — что это она считает.
— Почему вы не снимете эту квартиру с аренды? Не закроете её навсегда?
— Потому что дом не любит пустоты, — сказала она. — Ему нужны жильцы. И лучше те, кто знает правила.
Я уехала и несколько месяцев старалась не вспоминать эту историю.
Жила в новой квартире. Маленькой, дорогой, зато без старых табличек и ночных звонков. Постепенно перестала включать свет на ночь. Перестала вздрагивать от каждого звука в подъезде.
Иногда мне казалось, что всё это можно объяснить. Стресс. Развод. Усталость. Внушение хозяйки. Дима с Никой тоже могли испугаться и дорисовать в памяти лишнее.
Но потом Ника прислала мне фотографию.
Она была у себя в комнате общежития. Селфи в зеркале. Ничего особенного.
Только на запотевшем стекле душевой кабины за её спиной были проведены три вертикальные черты.
Я позвонила сразу.
— Ты где?
— В общаге.
— Одна?
Пауза.
— Лера, не начинай.
— Ты одна?
— Да.
Я выдохнула.
— Не отвечай ночью, если спросят.
— Я помню.
После этого неделю всё было спокойно.
А потом мне позвонила хозяйка.
Номер высветился поздно вечером, в 23:31.
Я долго смотрела на экран и не хотела брать. Но всё-таки ответила.
— Вы должны приехать, — сказала она без приветствия.
— Что случилось?
— Квартира не принимает новых жильцов.
— Это не моя проблема.
— Теперь ваша.
— Почему?
На том конце провода что-то щёлкнуло. Будто старый выключатель.
Хозяйка заговорила тише:
— Потому что над дверью теперь висит не три.
У меня похолодели пальцы.
— А что?
— Ваше имя.
Связь оборвалась.
Я не поехала.
Сначала.
Сказала себе: это манипуляция. Старуха хочет, чтобы я вернулась. Или сошла с ума. Или и то и другое.
Но ночью я проснулась от звонка в дверь.
Я лежала в своей новой квартире. На другом конце города. На четырнадцатом этаже. В доме с консьержем, камерами и электронными замками.
Звонок повторился.
Динь.
Я не двигалась.
Третий звонок был длинным.
Дииинь.
Потом за дверью раздался женский голос:
— Сколько вас дома?
Я лежала в темнотеили, плакали, смеялись, считали. Пол под ногами покрылся новыми чертами.
Девочка закричала:
— Имя!
— Я не знаю твоего имени!
— Знаешь!
И тогда я вспомнила рассказ хозяйки.
Мать ходила по подъезду и спрашивала: «Вы помните, что нас было трое?»
Не «дочка». Не «ребёнок».
Но на старой почтовой панели у подъезда я видела фамилии жильцов. Одна табличка была выцветшей, почти стёртой. Квартира 47. Фамилия — Синицыны.
А утром после первой страшной ночи я нашла на полу две черты.
Две.
Не три.
Потому что третью не просто забрали.
Её вычеркнули.
Я посмотрела на девочку и сказала первое имя, которое почему-то пришло:
— Аня.
В квартире стало тихо.
Настолько тихо, что я услышала, как за дверью на площадке кто-то кашлянул.
Девочка перестала плакать.
— Ещё раз, — попросила она.
— Аня.
Она улыбнулась.
И исчезла.
Не страшно. Не резко.
Просто стала светлее, прозрачнее, как дыхание на стекле, и растворилась в сером воздухе комнаты.
На входной двери что-то звякнуло.
Я вышла в прихожую.
Над дверью снова висела металлическая табличка.
Цифра 3.
Моего имени не было.
Когда я открыла дверь, хозяйка стояла на площадке. Лицо у неё было мокрым от слёз.
— Вы назвали её? — спросила она.
Я кивнула.
— Аня.
Хозяйка закрыла рот рукой.
— Я была маленькая. Я помнила, что у соседей была девочка. Но имя… имя всё время забывала.
— Теперь вспомнили?
Она кивнула.
Мы вышли из квартиры и закрыли дверь.
На следующий день хозяйка позвонила и сказала, что в доме случилось странное. У многих жильцов нашлись старые фотографии, где раньше были пустые места. На некоторых появились люди, которых никто не мог вспомнить, но при виде их начинали плакать.
В квартире сорок семь больше никто не жил.
Хозяйка не стала её сдавать. Говорит, дом успокоился. Может быть.
Я хотела ей верить.
Прошёл год.
Ника закончила учёбу. Мама перестала спрашивать, почему я не люблю старые дома. Я почти научилась не просыпаться от каждого звука в подъезде.
Но вчера мне пришло письмо.
Обычное бумажное письмо, без обратного адреса.
Внутри лежала маленькая металлическая табличка.
Цифра 4.
И записка, написанная детским почерком:
«Теперь они считают не тех, кто дома.
Они считают тех, кто помнит».
Я не знаю, сколько людей получили такие письма.
Не знаю, сколько нас теперь.
Но сегодня ночью у меня снова позвонили в дверь.
Один раз.
Пауза.
Второй.
Пауза.
Третий.
А потом тихий детский голос спросил:
— Лера, ты помнишь, сколько нас было?