Юмористическая новелла-детектив из цикла «Семь расследований Базилевса»
Посвящается всем, кто хоть раз опаздывал на последнюю электричку и радовался, что опоздал.
, ИЛИ КАК ВАСИЛИЙ ЕХАЛ В ВАГОНЕ С ПРИВИДЕНИЕМ
Глава первая,
в которой выясняется, что даже у расписания есть своя загробная жизнь, а у Вороны — транспортная карта с отрицательным балансом
Василий проснулся оттого, что кто-то настойчиво долбил клювом в оконное стекло. Долбёжка была ритмичной, с паузами, напоминавшими азбуку Морзе, и если бы он умел читать азбуку Морзе, то понял бы, что Ворона передаёт: «Вставай, срочно, Рижский вокзал, трупы». Но он не умел, поэтому просто открыл глаза и увидел за стеклом чёрную тень, похожую на взъерошенный вопросительный знак.
— Карр-р! — раздалось снаружи, и форточка распахнулась сама собой, потому что за триста лет совместного проживания Ворона научилась открывать любой замок, защёлку и даже банку с тушёнкой, если та была оставлена без присмотра. — Там на Рижском направлении такое! Люди пропадают! В электричках!
Василий сел на кровати, которая скрипнула так жалобно, будто её пытали инквизиторы. Его борода, за ночь успевшая принять форму подушки, теперь торчала во все стороны, как куст боярышника после урагана.
— Какие электрички? — спросил он, нашаривая ногами тапки. Тапки были старые, ещё царские, из овчины, и помнили запах всех московских вокзалов. — И какие люди?
Ворона влетела в комнату, сбросив с подоконника фикус, который уже смирился со своей участью быть вечно сбиваемым. Она приземлилась на спинку стула, отряхнулась и выпалила:
— Рижское направление. Ночные электрички. Последний поезд в час ночи. Садятся люди, едут, а выходят… не помнят куда. И с билетами в кармане, которых не покупали. И с лицами такими, будто видели Вечность. В прямом смысле, карр-р! Домовые с платформы «Красный Балтиец» докладывают: состав старый, ещё довоенный. Вагоны зелёные, лампочки с нитями накала. А внутри — проводница. Старуха с авоськой. Билеты проверяет. Кто без билета — тому компостером душу вынимает.
Василий замер с чайником в руке. Чайник был медный, тульский, с отбитым носиком, и парил над конфоркой, распространяя по комнате запах мяты и тревоги.
— То есть поезд, — медленно проговорил он, — ходит по расписанию. Но только для мёртвых.
— Именно! — Ворона взволнованно заёрзала, и её перья встали дыбом. — А живые садятся по ошибке. Или потому что навигатор сломался. Или потому что жизнь, знаешь ли, иногда заводит не туда. И выходят уже… не совсем живые. Вернее, живые, но с билетами в карман и с чувством, что они что-то забыли. Что-то очень важное.
— Что же они забывают?
— Что они вообще хотели жить, — мрачно сказала Ворона.
Василий поставил чайник на стол, налил кипяток в кружку, заварил мяту. За окном светало. Москва просыпалась: где-то гремели первые трамваи, где-то дворники скребли лёд, где-то на Рижском вокзале, наверное, уже объявляли первый утренний поезд. Обычный. Для живых.
— Поеду, — сказал он. — Разберусь.
— Я с тобой, — каркнула Ворона. — И «Тройку» возьму. Глядишь, у них там терминалы стоят. Спишут вечность, а я — в минус уйду.
Глава вторая,
в которой Василий садится в электричку, а Ворона пытается оплатить проезд потусторонними рублями
Ночью они пришли на Рижский вокзал. Москва спала, освещённая жёлтыми фонарями, похожими на глаза старых котов. Вокзал был пуст, только дежурная в будке пила чай из стакана с подстаканником и читала газету, которую держала вверх ногами, но, кажется, это её не смущало.
На табло горело: «Электричка № 13. Рижская — Дедовск. Отправление 01:00. Не опаздывайте».
— Номер тринадцать, — заметил Василий. — Хорошее число. Для кого-то счастливое.
— Для кого-то — последнее, — отозвалась Ворона и взлетела на козырёк, откуда открывался вид на пути.
Поезд пришёл ровно в час. Он действительно был старым, довоенным: вагоны зелёные, с деревянными сиденьями, лампочки под потолком светили тускло, оранжево, как свет от костра в лесной чаще. Двери открылись с шипением, похожим на вздох.
Василий шагнул в тамбур. Ворона села ему на плечо, стараясь не шуршать перьями.
Внутри вагона было пусто. Только в конце, у третьей двери, сидела проводница. Старуха в тёмном платке, с авоськой на локте, в которой лежали компостер, пачка папирос «Казбек» и горсть мелочи — копейки, трёшки, какие-то монеты с двуглавым орлом в прозрачном пакетике. Она смотрела на Василия внимательно, пристально, и в её взгляде было столько всего, что он невольно поёжился.
— Билет, — сказала она голосом, похожим на скрип тормозов.
Василий протянул «Тройку». Старуха взяла карту, повертела в руках, поднесла к тусклой лампочке.
— Это что? — спросила она с искренним недоумением.
— Транспортная карта, — ответил Василий. — Единый проездной. Наземный и подземный транспорт.
— А загробный? — уточнила проводница.
— Загробный отдельно, — подал голос кто-то из темноты.
Старуха вздохнула, достала из авоськи компостер, который выглядел как артефакт из позапрошлого века: тяжёлый, с блестящим механизмом и маленькими цифрами на боку.
— Вечность — двадцать рублей, — сказала она. — Оплата наличными. С той стороны переводы не принимаем.
Ворона, сидевшая на плече Василия, не выдержала. Она вытянула шею и каркнула:
— А «Тройку» можете проверить? Может, там баланс положительный?
Старуха посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела глаза на Василия.
— Ваша?
— Моя, — вздохнул тот.
— Говорящая?
— Говорящая.
— Это плюс к билету, — сказала проводница и щёлкнула компостером, пробив в воздухе дырочку, из которой посыпались искры. — Проходите.
Василий прошёл в вагон. Сзади, из тамбура, донеслось шипение — закрылись двери. Электричка тронулась.
Глава третья,
в которой Василий знакомится с начальником станции и узнаёт, что даже в загробном мире есть бюрократия
Электричка шла не быстро, но и не медленно. За окном мелькали огни: редкие фонари, окна спящих домов, иногда — какие-то неясные тени, похожие на людей, стоящих на перронах.
— Куда мы едем? — спросил Василий, глядя в темноту.
— По расписанию, — ответила проводница, которая почему-то оказалась рядом. — По расписанию сорок восьмого года. Тогда этот состав ходил от Рижской до Дедовска. А теперь ходит. И будет ходить. Пока… — она запнулась.
— Пока что?
— Пока начальник станции не подпишет акт о списании.
Василий повернулся к ней.
— А где начальник?
Проводница кивнула в сторону головного вагона.
— В кабине. Там он. Сидит. Уже семьдесят лет сидит. Акт готов, печать есть, подпись нужна. А он не подписывает. Говорит, не может. Говорит, что если подпишет — поезд остановится. А ему некуда выходить. Он же умер в депо, понимаете? В сорок восьмом. Инфаркт. Так и сидит в кабине. С тех пор.
Василий прошёл вперёд. Ворона перелетела на спинку сиденья, чтобы видеть всё.
Кабина машиниста была маленькой, тесной, пахла мазутом и старым деревом. За пультом сидел старик в железнодорожной форме образца 1940-х годов, с фуражкой набекрень, с лицом, изрезанным морщинами, как географическая карта, и с глазами, в которых отражались огни бесконечного пути.
— Иван Тимофеевич? — спросил Василий.
— Начальник станции, — поправил старик, не оборачиваясь. — Двадцать пять лет отдал железной дороге. И ещё семьдесят — этой.
Он кивнул на пульт, на котором лежал пожелтевший лист бумаги. Акт о списании. С печатью, с реквизитами, с единственной пустой строкой: «Подпись начальника станции».
— Почему не подписываете? — спросил Василий, садясь на ящик из-под инструментов.
— А выйду я куда? — старик повернулся. В его глазах стояла такая усталость, что даже Василий, повидавший на своём веку всякое, почувствовал, как сердце сжалось. — Поезд остановится. Я выйду. А куда? В депо? Там теперь торговый центр. На станцию? Там кассы «Аэроэкспресс». Дома? Дома меня давно нет. Так и езжу. Туда-обратно. Туда-обратно. Уже семьдесят лет.
— А пассажиры? — спросил Василий.
— А что пассажиры? — старик пожал плечами. — Живые садятся по ошибке. Мы их на первой же станции высаживаем. С билетами, с компостерами. Чтобы помнили, что были здесь. Ну, или не помнили — это как получится. А мёртвые… мёртвые едут. Кто на Дедовск, кто дальше. Им-то хорошо: они знают, куда едут. А я не знаю. Я всё туда-обратно.
Ворона, сидевшая на спинке сиденья, вдруг каркнула:
— А если бы вы подписали акт, поезд бы встал. И вы бы вышли. И оказались бы… в 1948 году? Или в музее?
Старик посмотрел на неё удивлённо.
— В музее?
— А почему нет? — Василий подхватил мысль. — Поезд старый, исторический. Его можно в музей. А вы — экспонатом. Живым экспонатом. Рассказывали бы людям, как паровозы топили, как стрелки переводили. Пенсия, понимаете? Заслуженный отдых.
— Пенсия? — Старик произнёс это слово так, будто услышал его впервые.
— Да, — сказал Василий. — Пенсия. Вы семьдесят лет работаете без выходных. Пора и честь знать.
Старик долго молчал. Потом взял со стола акт, прочитал его ещё раз, вздохнул и вывел в строке «Подпись» свою фамилию — коряво, по-стариковски, но разборчиво.
Поезд дрогнул.
И остановился.
Глава четвёртая,
которая случилась на рассвете и оказалась самой тихой за семьдесят лет
Электричка стояла на запасном пути Рижского вокзала. За окном светало. Москва просыпалась: где-то зашумели первые троллейбусы, где-то заскрипели двери метро, где-то на перроне уже ждали первые пассажиры.
Василий вышел из вагона. Рядом, на путях, стоял старик в железнодорожной форме. Он смотрел на поезд, на свои руки, на небо.
— И что теперь? — спросил он.
— А теперь, — раздался голос сверху, — будете работать в музее.
Ворона сидела на крыше вагона и чистила перья. В клюве у неё была «Тройка», которую проводница так и не проверила.
— Каком музее? — не понял старик.
— А вот в этом, — ответил Василий. Он кивнул на поезд, который уже начали осматривать двое мужчин в спецовках — работники депо, вызванные поутру. — Тут говорят, ретро-состав планируют пускать по выходным. Экскурсионный маршрут. Вам и карты в руки. Рассказывать будете, как в старину ездили.
Старик улыбнулся. Впервые за семьдесят лет.
— А проводница? — спросил он.
Проводница вышла из тамбура. Она сняла платок, и под ним оказались совсем обычные, живые волосы, седые, аккуратно уложенные.
— А проводница, — сказала она, — пойдёт пирожки печь. У меня на Павелецком киоск. Давно хотела. Ещё при жизни хотела.
— А компостер? — спросил Василий.
— Компостер — в музей, — вздохнула проводница. — И билеты тоже. Пусть люди смотрят. И помнят, что бывают дороги, которые ведут не туда, куда планировал.
Глава пятая,
которая случилась через месяц и оказалась самой вкусной
Киоск на Павелецком вокзале назывался «У Марьи Ивановны» и торговал пирожками с капустой, с картошкой, с яйцом и луком, с вишней и с творогом. Пирожки были горячие, румяные, с хрустящей корочкой, и пахли от них не только сдобой, но и чем-то ещё — детством, может быть, или просто тем самым теплом, которого так не хватает на ночных вокзалах.
Василий зашёл однажды утром, купил шесть штук — себе и Вороне — и спросил:
— А как там поезд?
— Ходит, — ответила Марья Ивановна, заворачивая пирожки в крафтовую бумагу. — По выходным. Народу много. Дети особенно радуются. И старики. Кто помнит, кто не помнит — всё равно радуются. А Иван Тимофеевич… он теперь главный экскурсовод. Рассказывает, как раньше паровозы топили, как стрелки переводили. И говорит, что подписал тот акт вовремя. Что, если бы ещё на год задержался, так бы и ездил до скончания века.
— А сейчас?
— А сейчас — всё. Отдыхает. Пенсия у него. И поезд отдыхает. По выходным только. Для красоты.
Ворона, сидевшая на прилавке, каркнула:
— А мне «Тройку» так и не проверили. Говорят, теперь она «вечная». В базе данных ошибка: срок действия — бесконечность. И баланс — бесконечность рублей. Я теперь миллиардерша!
— В рублях? — уточнил Василий.
— В вечности, — поправила Ворона.
Марья Ивановна улыбнулась, положила в пакет ещё один пирожок — сверх заказа — и сказала:
— Это вам. За компанию. И чтоб знали: на тот свет мы теперь не ходим. Только на экскурсии. По выходным. Билеты — в кассе.
Василий взял пакет, сунул в него руку, вытащил горячий пирожок и откусил.
— Хорошие, — сказал он. — Настоящие.
— Конечно, настоящие, — ответила Марья Ивановна. — Я их с любовью пеку. А любовь — она и на том свете пригодится. И на этом. И в электричке. Особенно в электричке.
КОНЕЦ
Все расследования Базилевса https://dzen.ru/suite/cca03289-26ee-4995-9850-bb19485be7d3?share_to=link
P.S. Автор выражает благодарность всем, кто когда-либо ездил в ночных электричках и оставался в живых. А также проводницам — живым и не очень — за то, что они всегда знают, кому нужен билет, а кому — просто доброе слово.
P.P.S. Если вы встретите на Павелецком вокзале киоск с пирожками «У Марьи Ивановны» — заходите. Пирожки там горячие, а продавщица расскажет, как отличить поезд для живых от поезда для тех, кто уже отъездил. Главное — смотреть на лампочки: если тусклые и оранжевые — лучше не садиться. Если яркие и белые — можно. Но осторожно. Всё равно можно.
P.P.P.S. «Тройка» Вороны до сих пор показывает баланс «бесконечность». В метро её не принимают, говорят: «Техническая ошибка». Но она не расстраивается. Говорит: «Значит, я ещё не всё потратила. Значит, впереди — бесконечность».