В каталоге величайшего живописца античности ноль позиций. Сорок строк у Плиния, восторженные пересказы у Цицерона, золото от Александра Македонского, отдельный указ о монополии на царский портрет, и при этом ни одной доски, ни одного фрагмента, ни даже сомнительной копии римского времени, которую можно было бы привязать к нему по почерку. Что-то здесь не складывается.
Я не верю каталожным описаниям, которые держатся на честном слове античного компилятора. Особенно когда сам компилятор писал через четыреста лет после событий и работ не видел.
Художник, которого хвалили все и никто
Апеллес Косский работал во второй половине IV века до н.э., примерно с 350-х по 310-е годы. Это эпоха Александра. Это эпоха, когда греческая живопись, по уверениям источников, достигла такой высоты, что архитектура и скульптура уступили ей первое место. Так пишет Плиний Старший в тридцать пятой книге «Естественной истории». Он же составляет список приёмов Апеллеса: знаменитый чёрный лак atramentum, который ложился прозрачным слоем и гасил излишний блеск; умение давать «дыхание» лицам; линия настолько тонкая, что её мог различить только другой живописец.
И вот первая странность. Плиний описывает технику так, будто держал доску в руках. А держать он её не мог: к I веку нашей эры главные работы Апеллеса уже век как находились в Риме, в портике Октавии и храме Божественного Юлия, и часть их успела сгореть.
Свидетели, которые свидетелями не были
Посмотрим, кто вообще говорит об Апеллесе. Цицерон, Плиний, Лукиан, Плутарх. Никто из них не современник. Самый ранний подробный пересказ отстоит от художника на двести лет. Все они опираются на эллинистические трактаты по живописи, которые до нас не дошли.
Это нормально для античности. Ненормально другое: ни один археологический слой, ни одна помпейская фреска, ни одна мозаика из Пеллы или Дельф не подписана его именем и не атрибутирована ему документально. Знаменитая «Александровская мозаика» из Дома Фавна, которую часто называют копией картины Филоксена Эретрийского, к Апеллесу отношения не имеет. Хотя по логике, по статусу, по заказчику она должна была идти именно от него.
Это и есть улика. Не отсутствие работ. Отсутствие следов.
Указ Александра как косвенное доказательство
Считается установленным: Александр Македонский издал распоряжение, по которому писать его портреты имел право только Апеллес, лепить из бронзы - Лисипп, резать камеи - Пирготель. Об этом пишут и Плиний, и Плутарх в «Жизнеописании Александра», и Гораций в послании к Августу. Три независимых источника. По меркам древности — почти твёрдая почва.
Дальше начинается мифология. Александр якобы пришёл в мастерскую, начал рассуждать о живописи, и Апеллес тихо попросил его замолчать, потому что мальчики, растирающие краски, уже смеются. Александр якобы подарил художнику свою наложницу Кампаспу, которую тот писал обнажённой и в процессе в неё влюбился. Александр якобы платил за «Афродиту Анадиомену» столько, что цифра в источниках варьируется от двадцати до ста талантов.
Вы уже слышите, как это звучит? Это звучит как житие. Каждый эпизод закругляется моралью: великий царь признаёт превосходство художника в его деле. Великий царь дарит женщину, потому что искусство выше страсти. Великий царь платит, не торгуясь.
– Запомните эту деталь, – скажу я тут единственный раз. – Когда биография начинает работать как пропаганда профессии, источник нужно проверять отдельно от мифа.
Что именно платил Александр
И всё-таки, цифры. Плиний называет двадцать талантов золота за портрет Александра с молнией для храма Артемиды в Эфесе. Двадцать талантов по афинскому стандарту - это около пятисот двадцати килограммов. По эгинскому больше шестисот. Сумма, на которую можно было построить трирему и снарядить её на год. Это не гонорар, это государственный бюджет.
Установлено ли это? В формулировке Плиния — да. Подтверждено ли независимо? Нет. Эпиграфика Эфеса этого периода молчит, храмовые описи не сохранились, а сам храм сгорел в ночь рождения Александра, потом был отстроен, потом сожжён готами в III веке. Картина, если она там и висела, исчезла без описи.
Я бы сказал так: цифра вероятна как порядок, но не как точное число. Античные авторы любили круглые суммы. Двадцать талантов в их риторике — это «очень много», а не «вот квитанция».
Ложный след: римские копии
Тут бы и развести руками. Но есть соблазнительная версия, которой держится популярная литература последние двести лет: помпейские фрески — это копии греческих картин, и среди них есть копии Апеллеса. Особенно настаивают на «Афродите Анадиомене», которую якобы повторили в нескольких домах Помпей, и на «Александре с молнией», который якобы отражён в одной из настенных композиций Casa dei Vettii.
Версия красивая. Всё сходится: и сюжет, и поза, и атрибуты. Помпейский художник работал по образцам, образцы шли из греческих оригиналов, оригиналы делал Апеллес.
Казалось бы, дело закрыто.
Но в этой логике пропущено одно звено. Между Апеллесом и помпейским декоратором лежит триста лет, десяток промежуточных копий, эллинистические переработки, римские адаптации под формат стены и вкус заказчика. Когда искусствовед говорит «копия Апеллеса», он имеет в виду «иконографическая схема, восходящая, возможно, к композиции, которую античные авторы приписывали Апеллесу». Это очень длинная фраза. В книгах её сокращают до слова «копия». И читатель получает иллюзию, что картина есть.
Кому было выгодно молчание
А вот тут начинается то, ради чего я писал. Почему от Апеллеса не осталось ничего, а от его младшего современника Филоксена осталась хотя бы предполагаемая мозаичная копия? Почему храмовые архивы Коса, его родного острова, не сохранили ни описи, ни упоминания заказа? Почему Птолемеи, перевёзшие часть его работ в Александрию, не оставили ни одной выписки в папирусах Оксиринха?
Версия первая, скучная: пожары. Александрийская библиотека, римские склады, готы, арабы, время. Дерево и темпера живут плохо.
Версия вторая, неудобная: Апеллес был раздут эллинистической критикой как «идеальный художник» именно потому, что его работ почти не видели уже в III веке до н.э. Идеал удобнее любить заочно. Когда Плиний составляет канон, ему нужна вершина. Вершиной становится тот, кого нельзя оспорить, посмотрев на доску.
Это не значит, что Апеллеса не было. Это значит, что Апеллес, которого мы знаем: литературная конструкция, собранная риторами и историками искусства задолго до Плиния. Реальный мастер мог быть и менее, и более великим, чем эта конструкция. Проверить нечем.
Что в сухом остатке
Остаётся линия. Та самая, тонкая, про которую Плиний рассказывает анекдот: Апеллес зашёл в мастерскую к Протогену на Родосе, не застал хозяина, провёл на доске цветную линию и ушёл. Протоген, вернувшись, посмотрел и сказал: это Апеллес. Потом сам провёл линию внутри первой, ещё тоньше. Апеллес, вернувшись, провёл третью, ещё тоньше. Эту доску, по Плинию, потом хранили в Риме, и она сгорела при пожаре на Палатине.
Удобно. Сгорело единственное вещественное доказательство мастерства, которое можно было бы перепроверить. Сгорело - значит, было. Не сгорело бы - пришлось бы объяснять, почему линия как линия.
Я не утверждаю, что Плиний выдумал. Я утверждаю, что вся доказательная база Апеллеса построена на формуле «было, но не сохранилось». В юриспруденции это называется недоступными уликами. На таких уликах дела не строят. А репутации в истории искусства - строят, уже две тысячи лет.
Что с этим делать сейчас
Если вы окажетесь в зале античной живописи и услышите: «вот эта помпейская Афродита восходит к Апеллесу», задайте себе один вопрос. Восходит — по чему? По позе и сюжету или по технике и руке? Если по позе, то восходит, скорее всего, к иконографии, а не к мастеру. Если по руке, то спросите, чью именно руку мы здесь различаем спустя триста лет копирования.
Пигмент есть. Композиция есть. Картин Апеллеса официально нет. Как это всё-таки совмещается в голове у тех, кто пишет музейные таблички, мне самому до конца неясно. Если у вас есть рабочее объяснение этого зазора, мне правда интересно его услышать.