Валентина нашла свой вагон за семь минут до отправления. Поднялась по ступенькам, придерживая тяжёлую сумку, и сразу огляделась: плацкарт был почти набит, в проходе суетились люди, кто-то громко спорил с проводницей из-за постельного белья.
Место восемнадцатое, верхняя полка, третья секция с конца. Валентина нашла её взглядом раньше, чем добралась до своего купе. На нижней уже сидела девушка лет двадцати пяти, в наушниках, уставившаяся в телефон. На столике, термос, два мандарина. Рядом на полке лежал ноутбук в чехле.
Валентина остановилась.
— Девушка, — позвала она. — Девушка.
Та подняла голову, вынула один наушник.
— Не могли бы уступить нижнюю? У меня спина, на верхнюю мне не залезть.
Девушка посмотрела на неё секунду, потом покачала головой:
— Я специально брала нижнюю. У меня ноутбук, работать надо в дороге.
— Работать можно и наверху, — сказала Валентина. — А мне если не залечь — весь рейс не спать.
— Простите, но у меня билет именно на это место.
Валентина вздохнула громко, поставила сумку и уселась на боковую полку напротив, мужчина там с газетой даже не пошевелился, только прижался к краю.
Поезд тронулся в 21:40. Москва уходила за окном, сначала вокзальные огни, потом пустые платформы ближних станций.
Валентина дала девушке минут двадцать. Потом подошла снова.
— Слушай, ну давай я тебе помогу наверх залезть. Я вижу, что тебе неудобно, но мне правда тяжело.
— Мне не нужна помощь, — ответила та. — Я уже объяснила.
— Ты молодая, тебе что, сложно?
— Дело не в этом.
Мужчина с газетой поверх листа посмотрел на девушку:
— Да ладно вам. Ну уступите уже бабушке, чего вам стоит.
Девушка не ответила ему. Надела оба наушника.
Валентина развернулась к соседям напротив, двум женщинам с детьми:
— Вот смотрите, как теперь молодёжь воспитана. Я не прошу подарков — просто полку. И то отказывают.
Одна из женщин кивнула сочувственно. Вторая уткнулась в телефон.
Валентина достала из сумки яблоко. Начала чистить его медленно, кожуру складывала аккуратно на столик. Смотрела при этом на девушку.
Та ничего не замечала. Или делала вид.
Часа через полтора Валентина подошла к проводнице:
— Объясните этой молодой, что пожилым уступают. Я уже устала просить.
Проводница, женщина лет сорока, с усталым лицом, посмотрела на обеих:
— У всех есть билет, у всех своё место. Договаривайтесь сами.
— Это ваш ответ?
— Это правило.
Валентина вернулась на боковую полку. Сидеть там было неудобно, спина уже ныла, это была правда, не преувеличение. Она перенесла операцию два года назад, и с тех пор всякий раз в поезде боялась именно этого, верхней полки.
В половине первого девушка убрала ноутбук, постелила постель и легла лицом к стенке. Наушники так и не сняла.
Валентина всё ещё сидела.
Мужчина с газетой уже спал на своей боковушке. Дети у женщин напротив угомонились. В вагоне стихло.
— Девушка, — позвала Валентина тихо. — Ты уже всё равно легла. Ноутбук убрала. Дай мне нижнюю — только на ночь.
Девушка не отозвалась. Может, не слышала в наушниках. Может, слышала.
Валентина полезла наверх.
Первый раз сорвалась с лесенки, руки не держали как надо. Второй раз добралась. Легла, уставилась в потолок, он был в полуметре от лица, и это было хуже, чем она ожидала.
Она не спала. Вагон раскачивался, за окном мелькали огни разъездов. В Воскресенске кто-то вышел, в Рязани вошли двое. Валентина слышала, как они устраиваются, переговариваются шёпотом.
Она думала про дочь. Та позвала в гости ещё в феврале, мол, приезжай, мам, внуки соскучились. Валентина тянула до мая: то одно, то другое. Муж умер в ноябре прошлого года, и с тех пор она плохо понимала, зачем куда-то ехать.
Ноябрь, декабрь, январь, февраль, март. Пять месяцев одна в квартире. Потом позвонила дочери сама: «Я еду».
Билет взяла не в купе, дорого. Взяла в плацкарте, нижняя не досталась, ну и ладно.
И вот.
Она лежала под потолком и думала: может, эта девушка тоже едет к кому-то. Может, у неё тоже что-то случилось. Или наоборот, просто работа, просто командировка, просто хочет выспаться. Имеет право.
Это Валентина понимала. Она и злилась на себя немного за то, что понимала, и всё равно просила.
Под утро она задремала.
На перрон Уфы они вышли почти одновременно. Валентина, с сумкой, медленно. Девушка, с рюкзаком, быстро, уже не оглядываясь.
— Вот так и ездим, — сказала Валентина, ни к кому не обращаясь. — Никто никому не нужен.
Девушка ускорила шаг.
На перроне Валентина остановилась отдышаться. Огляделась на вагон. В тамбуре курил мужчина, другой, не тот с газетой. Проводница считала постель.
Спина болела.
Но честно говоря, не так сильно, как она говорила. Залезть на верхнюю полку было неудобно. Спать там было неприятно. Но к утру она спала. Два часа, может три.
Она не знала, почему говорила «неделю лечиться». Наверное, надеялась, что так подействует.
Не подействовало.
Дочь стояла у выхода со станции, с внуком на руках. Внук был сонный, волосы торчали вихром.
— Мам, ну наконец-то, — сказала дочь. — Как доехала?
— Нормально, — ответила Валентина.
Девушка к себе добралась в начале третьего дня. Переоделась, поставила чайник.
Вечером, пока мыла посуду, вспоминала вагон. Пожилую женщину с тяжёлой сумкой. Как та сидела на боковой полке и смотрела на неё.
Она купила нижнюю заранее, специально. Экономила два месяца, чтобы поехать с удобством хотя бы раз, не на верхней, не боком. Она имела право.
Но осадок был.
Не от того, что не уступила. А от того, как выглядела эта история со стороны. «Молодёжь пошла», «никому до стариков дела нет». Она слышала это в вагоне от разных людей и каждый раз хотела объяснить, но объяснять было некому, никто не спрашивал.
А может, надо было просто уступить. Один раз. Одна ночь.
Она допила чай и легла спать.
Обе засыпали примерно в одно время. В разных городах. Обе думали об одном. Ни одна не была рада.
А вы, уступили бы?