Я застыла с половником в руке, когда в прихожей появился неожиданный десант: младшая сестра Лариса с чемоданом, который, казалось, мог бы занять половину моей спальни, её муж Геннадий с клеткой попугая и пакетом, из которого предательски торчал хвост копчёной скумбрии, и их сын Максим, полностью поглощённый смартфоном.
— Ну, привет, сестрица! — радостно воскликнула Лариса, скидывая плащ и являя миру блузку с хищным леопардовым принтом. — Мы к тебе с радостной новостью! Дом продадим, деньги поделим, а тебе подберём отличный вариант где‑нибудь в области!
Геннадий шумно поставил клетку на комод, а Максим, не отрываясь от экрана, прошёл вглубь квартиры. Я молча наблюдала за этой картиной, чувствуя, как внутри закипает негодование.
— Что значит «продадим»? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Я вроде бы объявления не подавала.
— Ой, Нина, ну не начинай! — отмахнулась Лариса. — Мы всё решили. Мы же семья!
На плите в кастрюле булькало овощное рагу с индейкой — блюдо диетическое, полезное и, как позже выяснится, не оценённое Геннадием по достоинству.
Ужин превратился в своеобразные переговоры о капитуляции. Геннадий, отодвинув тарелку с рагу, принялся нарезать привезённую скумбрию прямо на клеёнке, игнорируя поданную доску. Лариса тем временем разливала чай из фамильного сервиза, который я доставала раз в год.
— Значит, расклад такой, — начал Геннадий, облизывая жирные пальцы. — Рынок сейчас на пике. Риелтор, знакомый мой, говорит — земля тут золотая. Коттеджный посёлок рядом строится, цены прут. Мы твою долю оценили…
— Вы оценили? — приподняла я бровь. — А меня спросить забыли?
— Ниночка, — вступила сестра, наливая себе чай. — Ну посмотри правде в глаза. Тебе одной тут тяжело. Снег чистить, отопление — газ нынче кусается, я квитанции видела. Мы о тебе заботимся! Продадим, нам — на расширение, Максиму студию возьмём, он же взрослый мальчик…
Максим в этот момент издал звук, похожий на ржание: в телефоне показали смешное видео.
— …А тебе, — продолжила Лариса, — купим чудесную комнату. Или даже домик в деревне, но подальше. Там воздух чище, экология! А деньги поделим по справедливости. Пополам.
Я молча отпила чай. В голове пронеслись кадры из фильма «Гараж». Хотелось встать и сказать: «Я вам ничего не продам!» Но мудрость, накопленная годами, подсказала: открытый конфликт — это лишние нервы. А хитрость — это победа.
— Пополам, говоришь? — задумчиво протянула я. — Ну, раз вы так решили… Дело серьёзное. Сразу не делается.
Лица родственников просветлели. Они ожидали скандала, валерьянки, вызова скорой, а тут — такая покорность.
— Вот и умница! — обрадовался Геннадий. — Мы тогда пока у тебя поживём, предпродажную подготовку проведём, покупателей поводим. Экономия на гостинице, сам понимаешь, нам каждый рубль на счету.
— Живите, — кивнула я. — Места много.
В ту ночь я спала спокойно. А вот план в моей голове созревал, как хорошее дрожжевое тесто — в тепле и без сквозняков.
Утро началось не с кофе, а с очереди в единственный санузел. Геннадий заседал там с телефоном уже сорок минут, и судя по звукам из‑за двери, смотрел политические дебаты на полной громкости.
Когда он наконец вышел, распространяя аромат дешёвого освежителя «Морской бриз» вперемешку с табаком, я уже стояла в коридоре в рабочем комбинезоне.
— Доброе утро, родственнички! — бодро провозгласила я. — Раз уж мы дом продаём за «бешеные тыщи», товарный вид должен быть идеальным. Риелтор ваш, говорите, знакомый? Так он подтвердит: за неухоженный участок цену сбивают на тридцать процентов.
— Чего? — Геннадий почесал живот, обтянутый майкой.
— Того. Я вчера объявления посмотрела. Если бурьян и забор покосился — минус миллион сразу. Вы хотите миллион потерять?
Слово «миллион» подействовало на Ларису как заклинание.
— Не хотим, — пискнула она.
— Отлично. Значит так. Геннадий, тебе лопату, надо перекопать задний двор, там крапива по пояс. Максим, тебе кисточку, будешь красить забор. С внешней стороны и с внутренней. Краска в сарае, зелёная, ещё с позапрошлого года осталась, загустела немного, но ты разбавишь.
— А я? — спросила Лариса.
— А ты, сестрёнка, самое ответственное. Окна. У нас их в доме восемь штук, плюс веранда. Чтобы блестели, как у кота… глаза.
— Тёть Нин, я не могу, у меня аллергия на краску, — заныл Максим, не отрываясь от экрана.
— Ничего страшного, — ласково улыбнулась я. — Тогда будешь чистить септик. Там химии нет, одна органика. Натуральный продукт!
Максим побледнел и быстро согласился на забор.
Работа закипела. Я, словно прораб на великой стройке коммунизма, ходила с чашкой чая и давала ценные указания:
— Геннадий, глубже копай! Там корни одуванчиков, они живучие, как твоя любовь к пиву. Если не выкорчевать, покупатель увидит — сразу откажется.
— Лариса, разводы! Солнце светит, всё видно. Газеткой протри, газеткой, как мама учила.
К обеду «зондеркоманда» выдохлась. Геннадий, красный как рак, сидел на крыльце и тяжело дышал. Лариса сломала ноготь (трагедия масштаба античной драмы) и теперь дула на палец. Максим выкрасил три доски и собственный кроссовок, после чего заявил, что у него «выгорание».
— Обед! — скомандовала я.
На столе стояла кастрюля с перловкой. Пустая перловка на воде, слегка сдобренная маслом. И салат из свежей капусты.
— А… мясо? — робко спросил Геннадий. — Скумбрия же оставалась?
— Скумбрию вы вчера доели, — отрезала я. — А насчёт мяса… Режим экономии. Мы же деньги копим на переезд. К тому же, я пенсионерка, у меня бюджет расписан. Вы же не вкладываетесь в продукты, я вас кормить на свою пенсию не обязана.
— Ну мы же потом, с продажи… — начала Лариса.
— «Потом» — это суп с котом. А сейчас в магазине курица стоит столько, что её, кажется, при жизни кормили чёрной икрой. Ешьте перловку, в армии такую дают, мужчины сильные становятся.
Геннадий грустно жевал кашу, вспоминая, видимо, свои армейские годы, которые, судя по его животу, прошли на продуктовом складе.
------------------
На третий день, пока мои «помощники» приходили в себя после вчерашнего трудового подвига, я достала толстую папку с чеками и документами. Разложила их на столе — аккуратно, рядком, чтобы всё было наглядно.
— Знаете, — начала я, надевая очки, — чтобы продать дом и поделить деньги «по справедливости», нужно соблюсти все юридические тонкости.
— Какие ещё тонкости? — напрягся Геннадий.
— Ну как же. Вы же хотите половину стоимости? Значит, и расходы пополам. Вот, смотрите. — Я взяла первый чек. — Это замена котла — сорок тысяч рублей. Дальше — ремонт крыши, сто двадцать тысяч. Новый насос в колодец… — Я перебирала бумаги, называя суммы. — Вывоз мусора, налог на землю, который я платила одна… Итого набежало… — Я назвала общую сумму, от которой у Ларисы округлились глаза.
— Но мы же тут не жили! — возмутилась сестра.
— А это неважно, — парировала я. — По закону собственник обязан содержать имущество. Не жили — ваше право. А платить обязаны. Так что из вашей доли мы эту сумму вычтем. С индексацией на инфляцию, конечно.
Геннадий поперхнулся чаем.
— И ещё, — продолжила я, не давая им опомниться. — Дом старый. В документах он числится как восемьдесят квадратных метров. А веранду и пристройку, где котельная, папа строил сам, без оформления. Это самострой.
— И что? — не понял Максим.
— А то, что перед продажей это надо узаконить. Штрафы, техплан, вызов инженера, суд… Это ещё тысяч двести и полгода беготни по инстанциям. Если продадим так — покупатель потом нас засудит, сделку аннулируют, и нас ещё мошенниками объявят.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как за печкой скребётся мышь, которую я звала Анфисой и подкармливала корочками.
— Но риелтор сказал… — промямлил Геннадий.
— Риелтор ваш дом видел только на фото, которое вы ему в мессенджере скинули, — усмехнулась я. — А по факту у нас тут обременение на обременении. Кстати, Лариса, помнишь, мама говорила, что под полом в гостиной клад спрятан?
— Какой клад?! — сестра аж подпрыгнула.
— Да шучу я. Грибок там. Пол менять надо. Лаги сгнили. Если покупатель наступит и провалится в подпол — будет некрасиво. Геннадий, ты завтра посмотришь? Надо вскрыть полы, доски перебрать.
Геннадий посмотрел на свои руки, которые уже украшали мозоли от лопаты, и в его взгляде читалась мировая скорбь.
Кульминация наступила через неделю. Утром, когда Лариса, проклиная всё на свете, пыталась отмыть вековой налёт с кухонных шкафчиков, в доме вырубилось электричество.
— Нина! Что случилось?! У меня сериал! — заорала сестра.
— Пробки выбило, — спокойно отозвалась я из огорода. — Проводка старая, алюминиевая. Геннадий чайник включил? И бойлер работает? Ну вот. Надо менять проводку. Во всём доме.
— И сколько это стоит? — обречённо спросил Геннадий, выходя на крыльцо.
— Материалы нынче дорогие… Медь, штробление стен… Тысяч сто, если нанимать. Но если ты сам, Гена… Ты же рукастый?
Геннадий посмотрел на стену дома так, будто она была Великой Китайской и ему предстояло разобрать её по кирпичику.
Вечером состоялся второй раунд переговоров. На столе уже не было даже скумбрии, только картошка в мундире и солёные огурцы (выдавались строго поштучно).
— Мы тут подумали, — начал Геннадий, нервно дёргая ногой. — Нина, а может, ну его, этот ремонт? Продадим как есть? Скинем цену…
— Как есть? — я всплеснула руками. — За копейки? Чтобы вам после дележки только на самокат хватило? Нет уж! Мы же семья! Мы должны выжать из этого актива максимум! Я вот уже договорилась, завтра привезут три тонны навоза.
— Зачем?! — хором возопили родственники.
— Удобрять! Земля должна быть плодородной. Раскидаем по участку, запах выветрится недели через две. Зато покупатель придёт — а у нас чернозём!
Максим, представив перспективу раскидывания трёх тонн навоза, тихо застонал и сполз под стол.
— Знаешь, Нина, — вдруг сказала Лариса, и голос её дрогнул. — У нас тут дела в городе… Срочные. Максиму на собеседование надо.
— Да? А как же дом? Предпродажная подготовка? — я сделала максимально расстроенное лицо.
— Мы… мы потом приедем. Поможем. А пока ты сама тут… рули, — Геннадий встал, и в его глазах читалось желание бежать до самой канадской границы.
— Но деньги‑то? Делить как будем? — не унималась я.
— Да потом решим! — отмахнулся Геннадий. — Пусть стоит пока дом. Есть не просит. Живи, Нина. Тебе тут… привычнее.
Сборы были стремительными. Чемодан Ларисы упаковывался с такой скоростью, будто в доме объявили эвакуацию из‑за нашествия зомби. Попугай в клетке испуганно молчал. Максим был уже в машине, даже не попрощавшись.
— Ты это… не обижайся, — буркнула Лариса на прощание, натягивая плащ. — Мы же хотели как лучше.
— Я понимаю, родная, понимаю, — кивала я, стоя у калитки. — Вы приезжайте. Навоз завтра привезут, я без вас не справлюсь!
Машина Геннадия рванула с места с пробуксовкой, оставив облако пыли.
Я постояла у ворот, глядя вслед удаляющимся красным огням, затем выдохнула, расправила плечи и пошла в дом.
На кухне было тихо. Тикали старые ходики. Я достала из тайника палку хорошей сыровяленой колбасы, которую прятала всю неделю, нарезала её тонкими, почти прозрачными ломтиками. Заварила свежий чай с чабрецом.
Никакой навоз, конечно, завтра не привезут. И проводка была в порядке — просто я выкрутила пробку на щитке, пока никто не видел.
Я села в своё любимое кресло, откусила бутерброд и посмотрела на фотографию родителей на стене.
— Дом мы продадим, ага, — сказала я вслух с лёгкой усмешкой. — Сейчас, только шнурки поглажу.
За окном шелестели яблони, свои, родные. Дом стоял крепко, вросший в землю фундаментом, который не брали ни время, ни жадные родственники. Я знала: пока я здесь, ни один кирпич отсюда не упадёт. А родственники… Ну что родственники? Они как погода — то дождь, то солнце. Главное — иметь хорошую крышу и крепкие нервы.
Включила телевизор. Там показывали «Любовь и голуби».
— Людк, а Людк! — донеслось с экрана.
— Тьфу, деревня, — улыбнулась я. — Зато своя.
Потом я поднялась, подошла к окну и распахнула створку. В дом ворвался свежий воздух, наполненный ароматами сада. Где‑то вдалеке лаяла собака, а с соседнего участка доносился детский смех.
«Пусть приезжают ещё раз, — подумала я. — Пусть пробуют снова. Но теперь я знаю цену своим границам. И цену своему дому. Он не продаётся. Он — мой. И всегда будет моим».
Аромат пирога, который я поставила в духовку наполнил кухню. Я вытерла руки о фартук, посмотрела на фотографию родителей и тихо сказала:
— Всё хорошо, мама. Всё будет хорошо.
Жизнь продолжалась. И я была готова к ней — со всеми её радостями, заботами и уроками. Главное — дом был цел, сердце спокойно, а будущее — в моих руках.