Цецен Балакаев
Из цикла «Мой календарь»
18 МАЯ: ДВА УДАРА СУДЬБЫ, или ПРОЗА ЖИЗНИ ПРОТИВ ГЕНИЯ
«Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон…»
(А.С. Пушкин – А.А. Дельвигу)
Сей день, восемнадцатое мая, отмечен в анналах российской словесности двумя перстами Судьбы: один низвергает поэта во прах и скитания, другой возводит его к порогу домашнего очага. Ибо что есть жизнь гения, как не поле битвы между всесильным Роком и вольной Поэзией?
1820 год: Изгнание. «Наводнил Россию возмутительными стихами»
Духота петербургского мая 1820 года сгущалась над головой двадцатилетнего Пушкина как свинцовая туча. Лишь дописана волшебная поэма «Руслан и Людмила», лишь вольный воздух вдохновения, казалось, восторжествовал над прозой жизни – как вдруг Рок нанёс удар.
Александр I, прочитав оды «Вольность» и эпиграммы на сильных мира сего, гневался не на шутку. Из уст императора сорвалось страшное слово: «Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает».
Заметим: не на Кавказ, не в какую-либо губернию – в Сибирь. Или, того пуще, в Соловецкое заточение, где сырость каменных мешков сводит с ума быстрее, чем холод. Таков был первый суд Рока над Поэтом. Проза жизни обернулась своей самой мрачной стороной – безысходностью.
Но тут в дело вмешалось само Провидение в обличье старцев – Николая Карамзина, Василия Жуковского и философа Чаадаева. Они дерзнули просить за опального. И – о чудо! – Сибирь была заменена на Юг. Формально – перевод на службу к генералу Инзову в Екатеринослав. Фактически – изгнание, прикрытое бумажной улыбкой приказа.
18 мая 1820 года Пушкин покидает Санкт-Петербург.
Вот как сам поэт в письме брату Льву опишет первую сцену этого скитальческого действа, где Проза (болезнь, убожество) сшиблась с Поэзией (спасением):
«Приехав в Екатеринослав, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашёл меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада».
Слышите эту музыку слова? «В жидовской хате, в бреду, без лекаря» – вот она, проза изгнания, низкая, грязная, смердящая. Но в тот же миг – «генерал Раевский» и «Кавказ». Так Судьба, желая сломать поэта, подбросила ему спасательный круг. И именно там, в южной ссылке, Гений нанёс ответный удар Року.
Пушкин напишет – нет, не вымученные оды, а живую плоть стиха: «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганов». Там же, в дыму биваков и в зное полуденных степей, начнёт складываться первая глава «Евгения Онегина». Рок гнал его в безвестность, а Гений выковал из ссылки бессмертие.
«Так Муза, лёгкая подруга, / Ссылала с неба в душный юг / Дары мучительного друга» – мог бы сказать сам поэт, перефразируя себя.
1830 год: Помолвка. «Я жених – это слово имеет для меня что-то необыкновенное»
Прошло десять лет. Долгих, тяжких, славных и кровавых: восстание декабристов, Михайловская глушь, милость нового царя, смерть друзей, одиночество, набеги вдохновения и усталость.
И вот 18 мая 1830 года – вторая стрела Судьбы, на сей раз не губительная, а благословляющая.
В Москве, в доме Гончаровых на Большой Никитской, состоялась помолвка Пушкина с Натальей Николаевной Гончаровой. Формально – радость, предвестие тихой пристани. Но и здесь Проза жизни сплелась с Поэзией в тугой узел.
Помолвке предшествовали почти два года сомнений, полупризнаний и унизительной неопределённости. Первое сватовство в 1829 году окончилось ничем – Гончарова-мать, испугавшись сомнительной репутации жениха и его маленького чина, дала уклончивый ответ. Пушкин уехал на Кавказ, в действующую армию, едва не погиб, вернулся – и лишь весной 1830 года получил благословение.
Вот как он сам, со свойственным ему соединением высокого и земного, напишет об этом почти через два года в дневнике (запись от 6 декабря 1832 года), оглядываясь назад:
«Я женюсь – это слово каждый день твержу себе и каждый день нахожу в нём что-то новое, сильное, непостижимое... Моя женитьба – это моё второе рождение».
А сразу после помолвки – письмо Петру Плетнёву, где прорывается то самое чувство, от которого щемит сердце даже спустя два века:
«Я жених – это слово имеет для меня что-то необыкновенное. <...> Душа моя полна каким-то болезненно-сладким чувством. Друг мой, я счастлив, но счастие моё так огромно, что я боюсь его».
Боится – и правильно делает. Ибо Гений, подсказывая ему строки, одновременно чует грядущий Рок. Через три месяца после помолвки он застрянет в Болдине из-за холерного карантина. И там, в уединении, отчасти тоскливом, отчасти благословенном, свершится чудо: «болдинская осень», «Маленькие трагедии», «Повести Белкина», завершённые главы «Онегина». Словно Судьба в последний раз перед семейной гаванью бросила ему вызов: «Напиши, пока свободен!».
«Блажен, кто смолоду был молод, / Блажен, кто вовремя созрел» – это из «Евгения Онегина», глава восьмая. И это о нём, о Пушкине 1830 года, созревшего для помолвки, но ещё полного сил перед главной битвой.
Между Роком и Гением
Итак, восемнадцатое мая – день двойного отсчёта.
В 1820 году Проза жизни (гнев императора, ссылка, горячка в «жидовской хате») попыталась задавить Гения. Но Гений ответил стихами, которые мы учим наизусть до сих пор.
В 1830 году надежда на семью, тишину и «счастие огромное» столкнулась с предчувствием новой битвы. Рок ещё готовил поэту последний, смертельный выстрел на Чёрной речке. Но в этот майский день восторжествовала Поэзия жизни – любовь.
Что хотела сказать Судьба, сведя два этих события в один календарный день? Быть может, то, что путь гения никогда не прям: он идёт через унижение – к славе, через изгнание – к дому, через бред и лихорадку – к бессмертным строфам.
Пушкин принял эти два удара. И выдержал их.
«Да здравствуют музы, да здравствует разум!» – писал он в 1824-м уже из другой ссылки. И это не пафос. Это формула его жизни, которую мы до сих пор повторяем за ним.
18 мая 2025 года
Санкт-Петербург