Была у нас соседка — тётя Таня. Красивая, эффектная женщина с пышными формами и тёмными вьющимися волосами, которые она всегда укладывала чуть небрежно, так что несколько прядей всегда выбивались и падали на лоб. По характеру — милейший человек, из тех, кто умеет слушать и умеет говорить, и при этом никогда не надоедает. Мне тогда было лет десять-одиннадцать, и я крепко дружила с её дочерью Алёной — рыжей, конопатой, вечно смеющейся девчонкой.
Они только переехали в двухэтажный домик в конце нашей улицы — большой, гулкий, пахнущий свежей штукатуркой и деревом. Мебели почти не было: стол, пара стульев, матрас на полу в спальне. Когда ходишь по пустым комнатам, собственные шаги звучат как чужие.
В тот вечер мы с мамой зашли на огонёк, и засиделись дольше, чем планировали. А потом выяснилось, что света нет — что-то с проводкой. Тётя Таня нашла три свечи, расставила их по блюдцам, и стало даже лучше, уютнее, хотя тени по углам шевелились как живые.
Мы с Алёнкой устроились на полу, на старом пледе. Наши мамы сидели за столом, и разговор их — про соседей, про работу, про цены — постепенно затих. Тётя Таня подпёрла щёку рукой, посмотрела на свечное пламя и сказала:
— Хотите, расскажу одну историю? Только уговор — не перебивать.
Мы с Алёнкой немедленно придвинулись ближе.
Тётя Таня была тогда совсем молоденькой — восемнадцать лет, коса до пояса, голова полна танцев и мальчишек. Приехала на каникулы к бабуле в деревню, где-то на Полтавщине. Деревня маленькая, тихая, с одной улицей и колодцем посередине. Бабуля — Параска Михайловна — жила одна, держала кур и огород, и была из тех старух, которые знают что-то такое, о чём вслух не говорят.
Внучка помогала по хозяйству — полола, кормила кур, носила воду — а управившись, убегала с подружками на вечёрки. Бабуля не возражала, только смотрела вслед долгим взглядом, который Таня тогда не умела читать.
В ту пятницу она, как обычно, отпросилась на танцы.
— Иди, — сказала бабуля, — только к одиннадцати будь дома. Что-то мне нехорошо сегодня.
Таня обещала и обещание сдержала — в половине одиннадцатого она уже стучала в калитку, и с ней была подружка Оксана, которую бабуля знала с детства и привечала.
Параска Михайловна лежала в кровати, под двумя одеялами, несмотря на тёплый август. Лицо спокойное, но какое-то отрешённое — словно она думала о чём-то очень далёком.
— Садитесь, — сказала она девчонкам, — посидите со мной немного.
Они сели — Таня на табурет у изголовья, Оксана на сундук у окна. Принялись болтать о вечёрке, о том, кто с кем танцевал, кто кому подмигнул. Бабуля слушала, чуть улыбалась.
А потом вдруг замолчала и сказала — тихо, спокойно, так, будто речь шла о погоде:
— Девочки, сейчас сидите тихо. Что бы вы ни услышали — ни звука, не двигайтесь. Всё будет хорошо. Просто молчите.
Оксана открыла рот, но Таня сжала ей руку, и обе замолчали.
Прошла минута. Другая. В доме было так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль керосиновой лампы. Где-то далеко за окном лаяла собака — и смолкла.
А потом в наружную дверь постучали.
Не так, как стучат соседи или знакомые — вежливо, негромко. Этот стук был тяжёлый, уверенный, три удара с равными промежутками. Бум. Бум. Бум.
Таня почувствовала, как Оксана рядом перестала дышать.
— Входи, раз пришёл, — громко и совершенно спокойно сказала бабуля.
Дверь — Таня слышала это отчётливо — отворилась. Скрипнула так, как всегда скрипела, она знала этот звук наизусть. А потом раздались шаги.
Тяжёлые. Медленные. Половицы прогибались и стонали. Шаги шли через сени, по коридору, и остановились прямо за дверью комнаты.
Таня смотрела на эту дверь. Дверь была закрыта. Под ней — узкая полоска темноты.
— За тобой пришёл, — произнёс голос.
Таня потом долго пыталась описать этот голос и не могла. Не высокий и не низкий. Не старый и не молодой. Просто голос, в котором не было ничего человеческого — как звук, который только притворяется словами.
— Завтра. К полудню. Готовься.
— Давно пора, — ответила бабуля. Без страха, без дрожи. Как будто они договаривались о чём-то давно решённом.
Шаги двинулись обратно. Коридор. Сени. Дверь. И тишина.
Оксана закричала первой — пронзительно, по-детски. Они обе кинулись на кровать к бабуле, вцепились в неё, а та обнимала их и смеялась тихо, почти ласково.
— Тихо, тихо. Всё. Ушёл уже.
— Кто это был? — выдохнула Таня. — Бабуля, кто это?!
— А ты не знаешь? — Параска Михайловна погладила её по голове. — Тот, кто приходит за всеми. Просто не все слышат, когда он стучит. А я слышу. Давно слышу.
Когда они наконец осмелились выйти в коридор с лампой, то увидели следы. Грязные. От мужских ботинок — большие, широкие, сорок пятый размер, не меньше. От двери — и обратно. Нигде больше. Только этот путь.
Оксана хотела бежать домой немедленно, среди ночи. Таня её еле удержала.
Спали они в ту ночь вдвоём, не гася лампу, прижавшись друг к другу. И Таня долго смотрела в потолок и думала о том, каково это — знать точно. Не догадываться, не бояться, не надеяться. Просто знать.
На следующий день, без четверти двенадцать, Параска Михайловна попросила принести воды, выпила полстакана, сложила руки поверх одеяла и закрыла глаза. В полдень её не стало.
Лицо у неё было совершенно спокойное. Такое, словно она наконец пришла туда, куда давно собиралась.
Тётя Таня замолчала.
Свечи горели ровно, без единого дрожания. В доме стояла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение. Алёнка сидела рядом со мной, прижав колени к груди, и не моргала. Мама накрыла рот ладонью.
И вот тогда — именно тогда, в эту самую тишину — в дверь постучали.
Три удара. Тяжёлых. С равными промежутками.
Я не закричала только потому, что у меня не было воздуха. Алёнка схватила меня за руку так, что я почувствовала её ногти. Мама — взрослая, разумная мама — вскочила со стула и прижалась спиной к стене. И только тётя Таня — она медленно повернула голову к двери, и на губах у неё была улыбка.
— Танюша, ты дома? — раздался из-за двери весёлый мужской голос. — Я тут мимо шёл, гляжу — свет в окне...
Тётя Таня засмеялась — легко, с облегчением — и пошла открывать.
На пороге стоял Серёжа с соседней улицы, её тогдашний ухажёр, с инструментами в руках. Пришёл починить проводку, о которой она ему утром говорила. Он посмотрел на наши лица и спросил:
— Что случилось? Вы как будто привидение увидели.
— Почти, — сказала тётя Таня и пошла ставить чайник.
Серёжа провозился с проводкой полчаса, свет вспыхнул резко и ярко, и мы все зажмурились. Комната стала обычной комнатой. Тени ушли по углам и спрятались. Алёнка потихоньку разжала мои пальцы.
До часу ночи мы пили чай, ели печенье и говорили уже о другом.
Но я несколько раз ловила себя на том, что смотрю на входную дверь.
И прислушиваюсь.