Жестяная коробка из-под леденцов «Монпансье» стукнулась о кухонный стол. Звук получился тяжелый, глухой. Сразу было понятно — внутри не леденцы. Крышка слегка погнулась с одного края, на ней красовался потертый фасад Большого театра.
— Берите, дети. Мне в гроб карманы не пришьют.
Тамара Ильинична скрестила руки на груди и оглядела съемную квартиру. Взгляд у нее задержался на отклеившихся обоях возле раковины, скользнул по подтекающему крану и уперся в Антона. Антон сидел на табуретке, сгорбившись, и смотрел на коробку. Света замерла у плиты с заварочным чайником.
Я в тот вечер зашел к ним стремянку занести. Сидел в углу, пил пустой чай и старался слиться с рисунком обоев. Уйти было неловко — разговор начался внезапно.
— Мам, тут же… — Антон тронул погнутую крышку пальцем.
— Тут первый взнос. И на нотариуса останется. Хватит по чужим углам мыкаться. Свое жилье должно быть. Фундамент.
Света вспыхнула, суетливо поставила чайник на конфорку и бросилась к столу.
— Тамара Ильинична, спасибо вам огромное. Мы же отдадим, мы с каждой Антоновой премии будем откладывать…
Свекровь подняла ладонь. Рука у нее была крупная, с короткими сильными пальцами.
— Свои люди, сочтемся. Вы главное вариант ищите поближе к метро. И чтобы окна во двор. От проспекта пыль летит, замучаетесь подоконники мыть. Света, ты чайник-то выключи, свисток сейчас лопнет.
Коробку открыли, только когда мать ушла. Внутри лежали плотные пачки тысячных и пятитысячных купюр, перетянутые коричневыми аптечными резинками. Антон высыпал их на клеенку. Света ходила по тесной кухоньке, прикладывала ладони к щекам и улыбалась. Квартира. Своя собственная. Ради такого можно потерпеть советы про окна во двор и вымытые подоконники.
Взяли двушку на восьмом этаже в обычном панельном доме. Окна, как и было велено, выходили на кирпичное здание детского сада.
С переездом я им снова помогал. Таскал коробки с книгами, застревал с тумбочками в узком коридоре. Тамара Ильинична руководила процессом с порога. На ней был пуховый платок, повязанный поверх пальто, а в руках она держала новую связку ключей.
— Антон, верхний замок заедает. Надо бы графитом смазать. Света, коробки с посудой ставь правее, грузчики растопчут.
Когда последняя коробка встала у стены, Антон протянул руку за ключами. Мать отцепила с кольца два блестящих ключика и опустила в карман своего пальто.
— Мам, ты чего?
— Мало ли. Пожар, потоп, свои потеряете. Пусть один комплект у меня полежит. В серванте под чашками.
Света тогда только плечами пожала. Лежит и лежит. Сервант далеко, на другом конце города.
Первый звонок прозвенел через три недели. Антон ушел на суточное дежурство, Света побежала в строительный за обоями для прихожей. Возвращается — в коридоре стоят чужие ботинки. Мужские, стоптанные, сорок третьего размера.
Света рассказывала мне потом, сидя на работе в курилке:
— Захожу, Паш, а из кухни радио бормочет. И сковородка шкворчит. Я чуть сумку со страху не выронила.
На кухне Тамара Ильинична жарила котлеты. На Свете был тонкий шелковый халат, а на полу лежал коврик. Серо-бурый коврик с вытканными оленями у ручья. Раньше этот шедевр ткацкой промышленности висел у Тамары Ильиничны на даче.
— Тамара Ильинична, вы как зашли?
— Своим ключом, Светочка. Вы же на работе оба. Дай, думаю, детям ужин соображу. А то у вас в морозилке одна сосиска лежит и пельмени магазинные. Я вам коврик принесла. Положила в коридоре.
— У нас там коврик был. Зеленый. Я сама выбирала.
— Тот зеленый только грязь собирает. Я его на лоджию выкинула, в него картошку хорошо заворачивать, чтоб не мерзла. Мой-то попрактичнее будет. Олени эти еще Брежнева помнят, им сносу нет.
Света коврик трогать не стала. Олени смотрели на нее с немым укором, собирая песок с уличной обуви.
Потом начались кулинарные ревизии. Тамара Ильинична работала кассиром в театре, график имела плавающий. Могла зайти во вторник днем, могла в четверг утром.
Антон звонит мне как-то, просит заехать — надо стиральную машину по уровню выставить. Я приезжаю. Света сидит на кухонном уголке, перед ней пустое мусорное ведро. Антон ковыряет отверткой стык линолеума.
— Представляешь, Паш, — говорит Света, глядя в ведро. — Купила вчера кусок пармезана. Дорогой, зараза. Думала, вечером с вином посидим, кино посмотрим. Прихожу — нету сыра. И оливковое масло пропало.
Антон вздохнул и полез под раковину.
— Свет, ну мама же звонила. Она сказала, сыр был с плесенью.
— Антон! Это пармезан! Он так и должен выглядеть!
— Ну она же не разбирается. Увидела испорченный продукт и выбросила. Из лучших побуждений. И масло твое... она сказала, оно прогоркло. Принесла бутылку подсолнечного, нерафинированного.
— Я не могу жарить на нерафинированном! Оно пенится! — Света хлопнула ладонью по столу. — И я не просила убираться в моем холодильнике!
Антон вылез из-под раковины, отряхивая колени.
— Давай машинку двигать, Паш.
Мы выравнивали ножки стиралки. В холодильнике сиротливо стояла трехлитровая банка маринованных огурцов, заботливо поставленная на самую удобную полку.
Дальше в квартире начали появляться вещи. Процесс шел стихийно. Света покупала стеклянный журнальный столик. Легкий, на тонких металлических ножках. Через три дня столик исчезал на балконе, а посреди гостиной вырастала дубовая тумба.
— Светочка, стекло — это опасно, — вещала Тамара Ильинична, протирая тумбу влажной тряпкой. — Не дай бог заденете. А тумба еще крепкая. В нее постельное белье складывать удобно.
Постельное белье Света хранила в комоде. Но тумба стояла.
Затем появились шторы. Желтые, с тяжелыми пыльными ламбрекенами, они перекрыли весь свет с улицы. Квартира стала напоминать декорации к спектаклю из репертуара театра, где работала свекровь.
Антон пытался сглаживать углы:
— Свет, ну она же старается. Она свои деньги отдала. Ей хочется чувствовать себя полезной. Ну пусть повисят эти шторы месяц. Потом снимем в стирку и повесим твои рулонные жалюзи.
Месяц превращался в три. Шторы собирали пыль. Света стала задерживаться в офисе. Брала дополнительные отчеты, сидела за монитором до восьми вечера, лишь бы не идти домой, где в любой момент мог повернуться ключ в замке.
Зимой пришла пора квитанций.
Я зашел к Антону взять дрель. Дверь в квартиру была приоткрыта. В прихожей стояла Тамара Ильинична с длинным кассовым чеком в руках.
— Антон, это что за цифры? — голос у нее звучал ровно, как стук метронома. — Вы воду не закрываете, когда картошку чистите?
Антон стоял в дверях кухни с надкушенным бутербродом.
— Мам, ну сколько налило, столько налило. Мы же сами платим.
— Сами они платят! Вы ипотеку платите! Если бы я вам первый взнос не дала, где бы вы сейчас свои копейки считали? А вода — это ресурс. Света твоя ванну принимает каждый вечер. Пять кубов горячей! Пять! Вы там слона моете?
Света вышла из спальни. Одета в джинсы и растянутый домашний свитер.
— Тамара Ильинична, вы зачем в квитанции лезете? Они в нашем почтовом ящике лежат.
— Я мимо шла, дай, думаю, почту проверю. Света, транжирство до добра не доводит. Копейка рубль бережет. Надо под душем ополаскиваться, а не лежать в кипятке с пеной. У вас долгов на пятнадцать лет вперед.
— Я сама разберусь, как мне мыться, — тихо ответила Света. — Верните квитанции.
Свекровь положила чек на тумбочку рядом с оленями.
— Разбирайся. Только когда за ипотеку платить нечем будет, ко мне не бегите.
Она ушла. Я забрал дрель и тоже поспешил ретироваться на лестничную клетку.
Надо сказать, Антон между двух огней метался неуклюже. Он мать любил. И Свету любил. Но Света просила защитить ее территорию, а мать требовала уважения к старшим и почтения к инвестору. В его картине мира эти вещи обязаны были как-то уживаться.
В марте Света купила билеты в театр. На пятницу. Они собирались выйти из дома часов в шесть. Света отпросилась пораньше, приготовила платье, сделала укладку в салоне.
В половину шестого щелкнул замок. Тамара Ильинична зашла с громоздкой сумкой-тележкой на дребезжащих колесиках.
— О, собираетесь куда? — спросила она, развязывая шарф.
— В театр, мам, — Антон вышел в коридор, пытаясь завязать галстук.
— Хорошо. А я вам картошки из погреба привезла. И банку капусты квашеной. Разберите сумку, мне тележка завтра на рынок нужна.
Света вышла на каблуках.
— Мы опаздываем. Оставьте сумку в углу, мы завтра утром разберем.
— Завтра утром мне тележка нужна! — голос свекрови приобрел металлический оттенок. — Я перла эту тяжесть через весь город, чтобы вы тут не голодали, а вам пять минут трудно мешок вытряхнуть?
Антон тяжело выдохнул, снял пиджак и пошел на кухню выгружать грязную, облепленную сухой землей картошку в пластиковое ведро. Перемазал руки. Пришлось мыть раковину. На брюки капнула грязная вода.
В театр они опоздали на двадцать минут. Света просидела весь первый акт, глядя на сцену невидящим взглядом. Антон пытался взять ее за руку, она руку отодвигала.
На следующий день Света врезала в дверь внутреннюю задвижку. Такую, которую снаружи ключом не открыть. Просто щеколда.
Тамара Ильинична пришла в понедельник. Утром. Антон был в душе, Света гладила блузку. Снаружи в замке заворочался ключ. Один оборот, второй. Дальше дверь дернулась, но щеколда держала намертво.
В коридоре раздался настойчивый звонок. Потом стук.
Антон выскочил из ванной, замотанный в мокрое полотенце. Открыл.
Мать стояла на площадке, покрывшись красными пятнами. В руках она держала контейнер, завернутый в пакет.
— Это что за новости? Вы от кого запираетесь?
— Мам, ну мы спим иногда... Или переодеваемся.
— От матери запираться! Я вам эту дверь ставила! — деньги на ремонт она не давала, но в пылу ссоры факты значения не имели. — Я к вам с душой, я вам сырников напекла горячих, а вы засовы вешаете!
Она сунула Антону контейнер прямо в руки, развернулась и пошла к лифту. Антон стоял с сырниками, с которых капало масло на его босые ноги.
Гроза грянула в конце апреля.
Была суббота. Они решили отоспаться за всю тяжелую неделю. Я накануне заходил к ним забрать инструмент, мы посидели за чаем до полуночи. Света выглядела вымотанной. Рассказывала, что на работе идет реорганизация, начальник лютует, нервы на пределе.
Они спали. Задвижку Антон с вечера не закрыл — забыл или просто не захотел нового скандала.
В девять утра Света проснулась от мерного поскрипывания.
Дверь шкафа-купе в спальне плавно отворялась. Возле шкафа стояла Тамара Ильинична в своем неизменном сером кардигане и перекладывала вещи на нижних полках.
Света села на кровати. Одеяло съехало на пол.
Антон посапывал и переворачивался на другой бок.
— Вы что делаете? — Света даже не повысила голос. Она спросила это таким тоном, от которого лопается стекло в сервантах.
Тамара Ильинична спокойно обернулась. В руках она держала стопку Светиного нижнего белья.
— Убираюсь, Света. У тебя же вечный бардак. Трусы с носками вперемешку лежат. Я вот купила пластиковые разделители для ящиков, сейчас все разложу по цветам и сезонам.
— Положите на место.
— Ты мне не указывай. Я жизнь прожила. Я знаю, как порядок в доме держать. У Антона все рубашки мятые висят...
Света встала босиком на ламинат. Подошла к шкафу. Вырвала из рук свекрови свое белье. Кинула его на кровать.
Потом она открыла нижний отсек и достала большую спортивную сумку.
Антон проснулся от шума летящих в сумку деревянных вешалок.
— Свет? Мам? Что происходит?
— Твоя жена истерику закатывает на пустом месте, — Тамара Ильинична поправила кардиган. — Я ей органайзеры принесла. По триста рублей штука, между прочим. Хотела как лучше.
Света кидала в сумку платья, джинсы, косметичку. Сметала вещи с полок не глядя.
— Свет, ну перестань, — Антон сел, протирая глаза кулаками. — Мам, выйди на кухню, пожалуйста. Свет, ну она же помочь хотела. Ну зачем ты так остро реагируешь? Это же просто пластиковые разделители. Подумаешь, белье переложила. Выбросим мы их потом.
Света застегнула молнию на сумке. Звук получился резкий, как треск рвущейся ткани.
Она повернулась к мужу.
— Просто разделители? Просто желтые шторы? Просто коврик с оленями? Просто выкинутый пармезан? Твоя мама купила себе филиал дачи. А мы тут бесплатное приложение к ее инвестициям. Живите вдвоем. У вас отлично получается вести совместный быт.
— Свет, ипотека же... Квартира. Куда ты пойдешь?
— Ипотеку плати сам. С мамой. Она проконтролирует счетчики.
Света надела кроссовки прямо на босу ногу, подхватила тяжелую сумку и вышла в коридор. Щелкнул замок. Просто закрылась дверь.
Развод оформили буднично, без судов и дележа ложек. Детей у них не было. Свою часть выплаченных за ипотеку денег Света великодушно оставила Антону в обмен на полный отказ от претензий на старенькую машину, которую она покупала еще до брака.
Я зашел к Антону через пять лет после этих событий.
Он сидел на кухне. На окнах висели все те же желтые шторы, только чуть выгоревшие на солнце. На полу в коридоре вытирал ботинки серо-бурый коврик с оленями. Посреди гостиной по-прежнему громоздилась дубовая тумба.
Антон наливал мне чай в чашку с облезлой каемкой. Волосы у него заметно поредели, плечи опустились.
В замке повернулся ключ.
В квартиру зашла Тамара Ильинична. В руках она держала объемный пластиковый пакет из супермаркета.
— Антоша, я купила минтай! — крикнула она из коридора, стряхивая снег с сапог. — По акции взяла! Сейчас в кляре пожарим. А то ты совсем отощал на магазинных пельменях. О, Павел, здравствуй. Ботинки на коврик ставь, не топчи линолеум, я только вчера мыла.
Она прошла на кухню, по-хозяйски отодвинула Антона от раковины и начала выкладывать мороженую рыбу на тарелку.
Антон сел напротив меня. Помешал чай чайной ложкой.
— Вот, — сказал он тихо, глядя в кружку. — Ремонт надо бы в ванной закончить. Третий год собираюсь. Мама говорит, плитку лучше голубую брать. Под цвет тазиков.
— А ты какую хочешь? — спросил я.
Антон посмотрел на сковородку, которую Тамара Ильинична уже ставила на огонь.
— А какая разница, — ответил он, пожав плечами. — Голубая так голубая. Плитка она и есть плитка.