Цецен Балакаев
ДЮМА. ТАЙНА КАЛМЫЦКОЙ СТЕПИ, или ВЫСТРЕЛ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
Записки, найденные в старом портфеле астраханского архивариуса
I. О том, как французский романист ужинал у контр-адмирала и что из того воспоследовало
Александр Дюма, прибыв в Астрахань 14 октября 1858 года, не мог пожаловаться на недостаток внимания со стороны местных властей. Обед у военного губернатора контр-адмирала Машина задал тон всему его пребыванию: обильно, чинно и с лёгким привкусом казённого гостеприимства. Струве, управляющий губернией, оказался проворнее своего начальника: именно он, а не губернатор, показывал Дюма армян, татар и персов в их национальных костюмах, будто коллекцию заводных кукол.
Бал в Благородном собрании Дюма почтил лишь несколькими минутами – достаточно, чтобы заметить, что здешние красавицы танцуют так же, как в Петербурге, но пьют шампанское с куда большей откровенностью.
Однако настоящие события начались шестнадцатого октября.
В тот день Дюма присутствовал на торжественном молебствии по случаю начала работ по углублению фарватера реки Волги – верстах в пятнадцати от города. Затем была охота на учужной конторе, затем ужин у Струве, затем снова охота, и только к вечеру, когда солнце повисло над каспийской гладью, словно раскалённый пятак, Дюма остался наконец один – в обществе двух своих спутников, которых российские жандармы упорно именовали Моне и Колино, хотя на самом деле их звали Муане и Калино.
– Месье, – сказал старший из них, Муане, человек с лицом бульдога и повадками старого солдата, – не нравится мне этот город. Слишком много чиновников. Слишком много поклонов. И слишком мало женщин, которые смотрят в глаза.
– Вы стали философом, мой друг, – усмехнулся Дюма, набивая трубку. – Астрахань – это ворота в Азию. А в Азии, как известно, либо убивают, либо кормят пловом. Пока что кормят.
– Вот именно – пока что, – мрачно заметил Калино, который отличался болезненной подозрительностью.
Дюма только пожал плечами. Он не знал тогда, что уже через сутки его подозрения подтвердятся, и самым неожиданным образом.
II. О калмыцком князе, конских скачках и чужой пуле
Семнадцатого октября Дюма в обществе самого губернатора отправился на казённом пароходе «Верблюд» вверх по Волге – в имение калмыцкого князя Тюменя. Свита была многочисленной: адъютант Фермор, чиновник особых поручений Бенземан, несколько офицеров, а также господин Струве, который, как верный пёс, не отходил от француза ни на шаг.
Князь Тюмень встретил гостей с восточным радушием. Были пляски, от которых у Дюма заломило в пояснице. Были песни – протяжные, похожие на вой степного ветра. Были конские скачки, на которых калмыцкие наездники показали такую джигитовку, что сам граф Монте-Кристо позавидовал бы их отваге.
Дюма записывал, рисовал, улыбался. И только один человек в этой пёстрой толпе не сводил с него глаз – не Струве, нет. То был высокий офицер в черкеске, с лицом, изрезанным оспой, и взглядом, который Дюма окрестил про себя «кавказским»: спокойным, тяжёлым и совершенно непроницаемым.
– Кто это? – спросил Дюма у Бенземана.
– Полковник князь Дондуков-Корсаков, – ответил чиновник, помедлив. – Состоит при наместнике кавказском. Прибыл в Астрахань по делам.
– И почему же он смотрит на меня так, словно выбирает место для пули?
Бенземан неловко засмеялся. Дюма запомнил этот смех – он был похож на скрип несмазанной петли.
Вечером семнадцатого, после скачек, когда гости разошлись по юртам, Дюма вышел подышать степным воздухом. Ночь была тёмной, луна пряталась за тучами. Где-то лаяли собаки. И вдруг – выстрел.
Пуля просвистела в двух дюймах от левого уха Дюма и вонзилась в деревянный столб, подпиравший навес.
Дюма не двинулся с места.
Он медленно повернул голову в сторону, откуда стреляли, и громко, внятно, на том русском языке, которым владел в меру своего таланта, произнёс:
– Сударь, вы промахнулись. Если хотите продолжить, сделайте одолжение – подойдите ближе. Здесь достаточно светло, чтобы я разглядел ваше лицо.
Тишина. Только ветер свистит в полыни.
Через минуту из темноты выбежал запыхавшийся Калино с пистолетом в руке.
– Месье! Вы ранены?
– Нет, мой друг. Но кто-то либо очень плохой стрелок, либо – что куда интереснее – очень хороший актёр.
Калино хотел что-то сказать, но в этот момент из ближайшей юрты вышли князь Дондуков-Корсаков и адъютант Фермор. У полковника в руке был ещё дымящийся пистолет.
– Прошу прощения, мсье Дюма, – сказал Дондуков-Корсаков совершенно невозмутимо. – Принимал за волка. В степи это случается.
– В степи, князь? – Дюма поднял бровь. – Или в театре?
Полковник ничего не ответил. Только усмехнулся уголком губ и ушёл в темноту.
Фермор, напротив, выглядел смущённым. Он мялся, переступал с ноги на ногу и наконец выдавил:
– Мсье Дюма, право, не стоит придавать значения. Князь человек горячий.
– Я заметил, – сухо ответил Дюма. – У него горячая рука, но холодный глаз. Такое сочетание бывает либо у великих стрелков, либо у великих лжецов.
Фермор побледнел и быстро удалился.
Дюма остался стоять у столба, рассматривая дыру от пули.
– Калино, – сказал он задумчиво, – принесите-ка мне штопор.
– Штопор? – опешил тот.
– Да. Это был выстрел на пробу. И я хочу знать – пробу чего.
III. О том, как Дюма обедал у атамана Беклемишева и услышал странное признание
Девятнадцатого октября, согласно предписанию жандармского полковника Сиверикова, Дюма вечер провёл у атамана астраханского казачьего войска генерал-майора Беклемишева.
Атаман оказался человеком огромного роста, с седыми усами, закрывавшими пол-лица, и голосом, который мог бы командовать эскадроном, даже не повышая тона. Он принял Дюма по-казацки: с икрой, с водкой, с песнями казачьего хора.
– А что, мсье, – сказал Беклемишев, опрокинув третью рюмку, – правда ли, что ты, как пишут в газетах, на дуэли стрелялся с самим графом де Шатийоном?
– Правда, ваше превосходительство, – скромно ответил Дюма. – И должен сказать, что граф стрелял лучше князя Дондукова-Корсакова.
Беклемишев поперхнулся. Поставил рюмку. Посмотрел на Дюма долгим, внимательным взглядом.
– Так это правду говорят? Стреляли в тебя в степи?
– Пуля просвистела. Но не в меня, а мимо. Что, согласитесь, для опытного стрелка странно.
Атаман погладил усы. Потом оглянулся – не подслушивает ли кто – и наклонился к Дюма.
– Слушай, француз. Я тебе скажу вещь, которую не говорят при дамах. Дондуков – человек тёмный. Он при князе Барятинском состоит, а у тех, кто при князе, свои игры. Говорят, в Тифлисе они затевают что-то большое. И ты им поперёк дороги.
– Я? – искренне удивился Дюма. – Чем же я, писатель и путешественник, могу помешать планам кавказского наместничества?
– А кто ж тебя знает? – Беклемишев пожал плечами так, что затрещали эполеты. – Ты француз. У вас там революции каждые пятнадцать лет. А у нас здесь, в Астрахани, старый порядок. Может, они думают, что ты не просто так едешь. Может, ты письма везёшь.
– Какие письма?
– А чёрт их разберёт. Горские, мюридские... Тьфу! – атаман махнул рукой. – Я человек простой. Я говорю тебе: не доверяй никому. Даже Струве не доверяй. А Струве – и подавно.
Дюма задумался. Он вспомнил вчерашний выстрел, холодный взгляд Дондукова-Корсакова, смущение Фермора и теперь – это странное предостережение от старого казака.
– Ваше превосходительство, – спросил он, – а вы сами-то кому верите?
Беклемишев посмотрел на него почти с жалостью.
– Я, брат, верю только своему коню да своей сабле. А в людях правды нет. Есть только выгода.
Он налил ещё рюмку, выпил и вдруг добавил совершенно трезвым голосом:
– А выстрел тот был не настоящий. Пуля – холостая. Я после проверил. Столб-то не пробит, только кора содрана.
Дюма похолодел.
– Откуда вы знаете?
– Казачья косточка, – усмехнулся атаман. – Мы, француз, пули на нюх чуем.
IV. О том, что рассказал Фермор, и о том, чего не рассказал никто
Двадцатого октября Дюма обедал у управляющего губернией статского советника Струве. Обед был великолепен, разговоры – ничтожны. Дюма улыбался, кивал, пил и ел, но мысли его были далеко. Он размышлял о холостой пуле. Зачем стрелять в человека холостым зарядом? Только для того, чтобы напугать? Но Дюма не из тех, кто пугается выстрелов. Значит, не напугать. Значит – проверить.
Но что именно?
После обеда, когда Струве отвлёкся на персидского купца, Дюма улучил минуту и подошёл к адъютанту Фермору. Тот стоял у окна, рассеянно разглядывая улицу.
– Господин Фермор, – сказал Дюма вполголоса. – Вы были там, в степи. Вы видели. Ответьте мне честно: это был розыгрыш?
Фермор вздрогнул. Потом медленно повернулся. На его молодом, ещё не успевшем обрасти солидностью лице застыло выражение мучительной нерешительности.
– Мсье Дюма, – сказал он, – я бы хотел ответить. Но не могу.
– Потому что связаны присягой?
– Потому что сам не знаю, что это было. – Фермор понизил голос до шепота. – Князь Дондуков приказал мне в тот вечер оставаться в юрте. А сам вышел. Через пять минут я услышал выстрел. Когда я выбежал, он стоял с пистолетом в руке и улыбался. Я спросил: «Князь, зачем?» Он ответил: «Развлечение французу. Пусть расскажет в Париже, как в России стреляют». Но потом... потом я осмотрел пистолет. Заряжен был боевым. Пуля ушла. А куда – не знаю.
– Значит, он целился не в меня? – уточнил Дюма.
– Не знаю, мсье. – Фермор почти умоляюще посмотрел на него. – И, честное слово, не хочу знать. У нас такие игры плохо кончаются. Для тех, кто задаёт лишние вопросы.
Он быстро отошёл, оставив Дюма в обществе его собственных подозрений.
В тот же вечер, вернувшись в дом Сапожникова, Дюма записал в своём дневнике: «Странное дело. В меня стреляли, но пуля была холостой. А пистолет – боевым. Одно другому противоречит, если только... Если только стреляли не в меня. А в кого-то, кто стоял за моей спиной. Или – для кого-то, кто смотрел из темноты. Возможно, спектакль был рассчитан на зрителя, которого я не видел».
Он перечитал написанное и добавил:
«Завтра я обедаю у лейтенанта Петриченко. Будем надеяться, что там хотя бы не стреляют».
V. Обед у лейтенанта, и таинственная гостья его супруги
Двадцать первого октября Дюма отправился к лейтенанту Петриченко – тому самому, с чьей женой он познакомился на пароходе «Верблюд» несколько дней назад.
Он не собирался писать об этом обеде ничего особенного. Просто обед, просто лейтенант, просто скромная астраханская семья. Но – как часто бывает в жизни великого романиста – именно этот обед обернулся самым таинственным событием всей поездки.
Лейтенант с супругой оказались милой парой, и обед прошёл за оживлённой беседой. Лейтенант жаловался на фарватер, на начальство, на то, что в Астрахани нет приличного театра. Дюма вежливо поддакивал, но краем глаза следил за его женой.
Елена Петриченко оказалась дочерью французского эмигранта, выброшенного с родины штормом революции. Она почти не ела, только пила чай и куда-то смотрела мимо него, сквозь стену. Когда лейтенант ушёл по служебной надобности, Дюма остался с ней наедине. Они просидели допоздна. И то была отдельная история.
Когда стемнело, в окно поскреблись. Тихо, таинственно. Заговорщески, мелькнула мысль.
Елена закуталась с шаль и вышла.
– Моя подруга, – сказала она, вернувшись через миг. – Племянница атамана Беклемишева. Вы были у них, но её не представляли вам.
– Молода? Хороша ли?
– Она имеет что-то передать вам. Не волнуйтесь за себя. Я не оставлю вас наедине.
В комнату вошла стройная молодая дама. Когда она отбросила на плечи накидку, у Дюма невольно вырвалось:
– Боже! Васильковые глаза!
– Это от матери, мсье Дюма, – ответила вошедшая. – Она новочеркасская казачка, куренная.
– Куренная?
Дюма полез в карман за блокнотом.
– Не записывайте это. И не спрашивайте моё имя.
Девушка сбросила плащ. На ней было простое ситцевое платье, в волосах – никаких украшений. Но глаза... ярко-бирюзовые глаза её светились каким-то странным, почти болезненным огнём.
Елена вышла похлопотать о чае.
– Мсье Дюма, – сказала девушка. – Я должна вас предупредить.
– О чём, сударыня?
– О князе Дондукове-Корсакове. – Она говорила быстро, глотая слова. – Он здесь не случайно. Он ищет одного человека. Человека, который бежал из Тифлиса с секретными бумагами. И этот человек... он был на пароходе «Верблюд».
Дюма нахмурился.
– Откуда вам это известно, сударыня?
– Я не могу сказать. Но прошу вас – не доверяйте никому. Даже Струве. – Она вдруг схватила его за руку. – Выстрел в степи... это была проверка. Князь хотел посмотреть, с кем вы встречаетесь, с кем переглядываетесь, кто прибежит к вам на помощь.
– И кто же прибежал? – спросил Дюма, хотя уже знал ответ.
– Вы сами. Вы не побежали. Вы остались стоять. И тогда князь понял, что вы – не тот, кого он ищет. Потому что тот человек... он бы побежал. Он трус.
Вошла Елена с самоваром, и разговор на миг прервался. Но Дюма успел заметить, как дрожат руки Елены, когда она разливала чай.
– Сударыня, – сказал он тихо. – Вы знаете, где сейчас тот человек?
Гостья помолчала. Потом вынула из-за корсажа маленький, тщательно сложенный листок.
– Передайте это князю Барятинскому в Тифлисе. Только ему лично. Это важнее, чем вы думаете.
Дюма взял листок. Он был тонким, почти прозрачным, и на нём не было ни слова – только несколько непонятных знаков, похожих на горскую вязь.
– Что это? – спросил он.
– Ключ. К одной тайне. Я не могу больше ничего сказать. Просто... просто отвезите. И никому не показывайте по дороге. Даже своим спутникам.
Дюма спрятал листок во внутренний карман сюртука – рядом с сердцем.
– Сударыня, – сказал он, – я сделаю это. Но ответьте на один вопрос: кто вы на самом деле?
Она улыбнулась – грустно, краешком губ.
– Я племянница атамана Беклемишева, мсье Дюма. Этого достаточно. И, пожалуйста, ни слова дяде. Он хороший человек. Он не заслуживает быть втянутым в эту историю.
Гостья отставила нетронутую чашку с чаем, набросила плащ и, не прощаясь, вышла.
VI. Отъезд, и тайна, оставленная навсегда
Двадцать второго октября, в четыре часа пополудни, Дюма выехал из Астрахани в Кизляр по частной подорожной.
Всю дорогу он просидел молча, прижимая руку к левому боку – там, где лежал тонкий листок с горскими знаками. Муане и Калино решили, что он нездоров. На самом деле он думал.
Князь Дондуков-Корсаков, который два дня назад стрелял в него (или не в него?), теперь сидел в Астрахани и ждал. Чего? Человека с «Верблюда» уже не было. Бумаги – вот они, у Дюма в кармане. И никто, кроме племянницы атамана и Елены Петриченко, не знал об этом.
Но кто они? Агенты? Шпионки? Или племянница - просто бедная женщина, которую судьба столкнула с заговором?
Дюма так и не нашёл ответа.
В Тифлисе он не нашёл случая передать записку адресату, и через много лет, уже в Париже, перебирая старые бумаги, он наткнулся на этот листок – пожелтевший, истончившийся от времени. Он долго смотрел на непонятные знаки, потом взял лупу и вдруг заметил то, чего не видел раньше: между горской вязью крошечными буквами было выведено по-французски:
«Простите. Я солгала вам. Не было никакого беглеца. Я просто хотела, чтобы вы увезли кусочек меня туда, где я когда-то была счастлива»
Дюма долго сидел неподвижно. Потом закурил трубку и написал на обороте листка:
«Астрахань, 21 октября 1858 года. Обедал у лейтенанта Петриченко. Его жена показалась мне женщиной умной, но печальной. Её подруга – с васильковыми глазами – непостижимая загадка. Больше я её никогда не видел. И, кажется, не понял до конца»
Листок он положил в папку с пометкой «Кавказ. Не для печати».
Через несколько лет, когда Дюма готовил к изданию свои путевые заметки, редактор спросил его:
– А что это за таинственная история с нападением в дикой степи? Расскажите подробнее, публика любит такое.
Дюма затянулся трубкой и ответил:
– Мой друг, я сам не знаю, было ли это нападение. Может быть, да. Может быть, нет. Возможно, князь Дондуков-Корсаков просто хотел меня развлечь. А возможно – проверял, насколько я храбр. Или насколько глуп. Скажу только одно: я вёл себя как подобает мушкетёру. А в остальном... пусть каждый верит в то, что ему ближе.
Редактор вздохнул и убрал этот абзац.
А спустя четверть века некий адъютант князя Дондукова-Корсакова, уже дряхлый старик, рассказывал литератору Дурылину: «Это мы тогда разыграли нападение. Шутки ради. Дюма испугался? Да нет, ни капли. Стоял как скала. Настоящий мушкетёр».
И добавил, помедлив:
«Только одна деталь: когда мы потом осматривали место, то нашли вторую пулю – настоящую, боевую, в дереве с другой стороны столба. Кто-то ещё стрелял в ту ночь. Но кто – не знаю. И Дюма, кажется, не знал тоже».
Старик замолчал, постучал пальцем по столу и больше не произнёс ни слова.
Возможно, это была правда.
Возможно – ещё одна мистификация, на этот раз посмертная.
Но с тех пор все, кто читает астраханские страницы дюмовских путевых заметок, замечают одну странность: о той ночи он не написал ничего.
Ничего.
Даже пуля, которая просвистела мимо, не удостоилась упоминания.
Потому что некоторые тайны писатель уносит с собой. И они умирают вместе с ним, так и не выйдя из-под пера.
Такова была воля Александра Дюма. И воля таинственной незнакомки, которая вложила в его руку не просто листок – а ключ к загадке, которую он сам предпочёл навсегда оставить неразгаданной.
17 мая 2026 года
Санкт-Петербург