«Ты испортила моего сына», сказала Галина Петровна.
Я ответила.
В комнате стало тихо. Даже чайник, казалось, перестал шуметь.
Мы женаты восемь лет. Галина Петровна появилась в моей жизни раньше, чем Сергей успел сказать «познакомься, это моя мама». Она вошла в нашу первую квартиру с порога — с запахом «Красной Москвы» и с видом человека, который уже всё про эту квартиру решил. Про шторы. Про расстановку мебели. Про то, что на кухне «как-то не так».
Сергей тогда смотрел в телефон.
Я улыбалась.
Первые два года я думала: притрётся. Потом поняла: нет. Просто притрутся мои нервы.
Галина Петровна — женщина основательная. Замечания она делает медленно, со значением, с паузами. Как человек, который зачитывает важный документ и хочет, чтобы каждое слово дошло. Начинает обычно одинаково: «Я просто хочу лучшего».
После этой фразы жди.
Если «лучшего» касалось кухни — тогда, борщ недосолен, или пересолен, или «у Сергея всегда была аллергия на лавровый лист, ты разве не знала?». Если «лучшего» касалось детей — то, я что-то делаю не так с воспитанием, одеждой или режимом дня. Если «лучшего» касалось меня лично — лучше не вспоминать.
Знаете это ощущение, когда улыбаешься и одновременно считаешь про себя до десяти? Я дошла до таких чисел, что пришлось осваивать таблицу умножения.
За восемь лет я вела мысленный счёт. Не специально. Само считалось.
47 замечаний по кухне. Это только те, что я запомнила. Борщ, котлеты, «зачем столько масла», «Сергей не ест острое» (ел, я проверяла), «в моё время такой хлеб не покупали».
23 замечания по детям. Шапка, отметки, «почему Миша такой тихий», «почему Миша такой громкий», «в секцию записала? А зачем в эту?».
11 замечаний по моей внешности. Это я считала особенно тщательно. «Ты похудела, тебе не идёт», «ты поправилась, надо следить», «эта стрижка тебя старит». Однажды в один визит она умудрилась сказать мне и одно, и другое. Я потом долго смотрела в зеркало и пыталась понять, кто там стоит...
Сергей в такие моменты обычно находил срочное дело на балконе.
Был один эпизод, который я вспоминаю с особым теплом. Галина Петровна приехала на день рождения Миши. Я готовила три дня. Торт, горячее, салаты, украшения на стол. Гости сели, разлили, подняли бокалы. И тут Галина Петровна посмотрела на скатерть и сказала: «Наташа, ты гладила?»
Я гладила.
Она нашла одну складку в углу.
Второй эпизод попроще. Мы поехали на море всей семьёй. Я радовалась как ребёнок: первый раз за три года вырвались. На второй день Галина Петровна сказала, что «здесь слишком много туристов» и что «в Сочи было лучше». Мы были в Сочи.
Я тогда пошла купаться и долго не выходила.
К осени того года Галина Петровна приболела. Серьёзно не серьёзно, но слегла на два месяца. Визиты прекратились. Звонки стали короче.Я сварила суп, куриный, без лаврового листа, отвезла, посидела, послушала про давление и соседей.
Она поблагодарила.
Я ехала домой и думала: вот оно. Нашли общий язык. Взрослые люди. Всё наладится.
Она поправилась в ноябре.
В декабре приехала с проверкой.
Тот вечер был обычным. Сергей сидел с пультом. Я допивала чай — тот самый, который потом так и остался стоять на столе. Галина Петровна прошлась по квартире, заглянула на кухню, поправила полотенце на вешалке.
А потом остановилась посреди комнаты и сказала это.
Спокойно. Весомо. С паузой после каждого слова.
«Ты. Испортила. Моего. Сына».
Я сжала кружку покрепче. Почувствовала, как тепло уходит из пальцев. Потёрла переносицу. Сергей посмотрел в телефон.
И что-то во мне щёлкнуло.
Не громко. Почти беззвучно. Как выключатель.
Я посмотрела на Галину Петровну.
Она смотрела на меня. . С видом человека, который сказал правду и теперь ждёт, что мир это признает.
«Галина Петровна», сказала я. Спокойно. Даже, пожалуй, ласково. «Он был испорчен, когда я его получила».
Пауза.
Она моргнула.
Сергей поднял голову от телефона. Первый раз за вечер.
«Я просто хотела...» начала она.
«Лучшего», кивнула я. «Я знаю. Я тоже».
Чай на столе совсем остыл. «Красная Москва» всё ещё висела в воздухе. Но в комнате сдвинулось. Стало как-то просторнее.
Галина Петровна уехала через двадцать минут. Без традиционного чая, без разбора полётов на прощание.
Вечером позвонила Сергею. Я слышала только его сторону разговора: «Ну мам», «ну мам», и потом долгое молчание.
А потом он положил трубку.
И не перезвонил ей.
Я смотрела на него и ждала. Ждала «ну зачем ты так», «она же мать», «могла бы промолчать». Сергей встал, пошёл на кухню, поставил чайник.
Вернулся с двумя кружками.
Вот тут я чуть не заплакала. Не от обиды. От неожиданности.
Мне не было стыдно. Совсем. Я ждала этого чувства — оно обычно приходит потом, ночью, когда прокручиваешь разговор и думаешь: «ну зачем я так». Не пришло.
Пришло другое. Выдох. Длинный, на восемь лет.
Галина Петровна позвонила через неделю. Разговор был короткий и вежливый. Про погоду и про Мишины оценки. Про скатерть и борщ — ни слова.
Я, конечно, не думаю, что всё изменилось навсегда. Это не сказка, и Галина Петровна не феей обернулась. Она позвонит снова. Скажет что-нибудь про шторы или про то, что «в моё время так не делали».
Но я теперь знаю, что ответить.
И она, кажется, тоже это знает.
С тех пор Галина Петровна звонит реже. Я объясняю это тем, что стала хуже слышать телефон.