Никогда не говори никогда. Верная примета. Например, увидел дом какой страшненький и вдруг скажешь:
- Ну, батеньки мои, я в этом страшилище жить не буду!
Хоба…
Жизнь так подпирает, что рад-радешенек заселиться в этот дом со всем своим шмурдяком, лишь бы крыша над головой была!
Или, например, заявляешь во всеуслышание: я никогда в жизни ЭТОМУ гражданину руки не подам, да какая рука, я с ним на одном поле не сяду, вот такой я человек, так и знайте!
Ага. Конечно. Не сядет он…
Нити судьбы – штука сложная и такая запутанная – не успеешь оглянуться – бах, и гражданин этот становится для тебя самым важным человеком в жизни. Ты на него смотришь с благоговением, ловишь каждое слово, и, попробуй кто-то тебе напомнить про всякие разные твои выражения в прошлом…
- Я никогда не потолстею!
Р-раз… Ой, как «приятно» услышать от какой-нибудь простодырой кумушки «заветное»: «Как ты поправилась-то!»
После родов каждая женщина, намучившись с первенцем, заявляет:
- Чтобы я… да хоть один раз… с мужико-о-о-ом в постель легла? Ни-ко-г-да!!!
Ну-ну.
- Я никогда на своих детей орать не буду!
Ага. Мы в курсе.
- Я никогда не опоздаю, я никогда не возьму деньги в долг, я никогда не напьюсь до свинского состояния, никогда, нигде, ни за что, я, я, я…
Никогда не говорите «никогда». Не испытывайте судьбу и не гневите Бога.
Вот жил на свете такой Егор Семенюк. Жил себе спокойно с папой и мамой, гонял в футбол во дворе, в школе балду пинал, потом школу закончил, получил среднее специальное образование, в армии отслужил – все, как у всех нормальных людей.
Дом, в котором прошло Егоркино относительно безмятежное детство (конец девяностых и начало нулевых, когда все более-менее устаканилось в жизни многострадальных россиян), был самым обыкновенным, блочным, о пяти этажах и пяти подъездах. Жили в нем обыкновенные люди, ни нищие и ни богатые, в основном – добрые и сердобольные. Дружбы между собой особой не водили, но здоровались друг с другом, могли одолжить денег до получки соседу или диван помочь на третий этаж подтащить.
Ну да, всем двором на праздники не собирались – перепутались к тому времени праздники, женщины белье на веревках не развешивали уже (караулить некому), мужчины в домино не резались, молодежь на скамейках не толпилась, и гитар слышно не было. Время не то – факт. Но все равно, все старались друг друга уважать, по ночам не шуметь, скандалов не устраивать, и такое бережное отношение было заметно и выглядело контрастно по сравнению с другими дворами, особенно при новостройках, где все было уже по-современному, не так.
Там соседи порой и в лицо друг друга не знали и знать не хотели. И поход к какой-нибудь Марье Петровне за солью считался дикостью и пережитком. Зато повоевать с каким-нибудь челом за парковочное место – обычное уже дело. В порядке вещей. Машин-то стало больше, а парковки не были предусмотрены застройщиками, новыми и энергичными людьми, для которых время – деньги. Объект сдали, бабло обналичили и дальше ринулись новые объекты ваять по бешеным ценам. И лучше бы не дома, а торговые центры. Вот там о парковке надо думать. А что тут – наплевать, пусть сами жильцы думают.
Так что, в доме Егора пока существовал настоящий оазис среди зародившегося капиталистического бездушного материализма, замешанного на махровом эгоизме и отношениях в стиле «моя хата с краю».
Семенюки не только знали соседей по лестничной площадке в лицо. Они с ними дружили. По- настоящему. Давно и крепко.
Так сложилось, что строили этот дом комсомольцы, папа Егора, Витя Семенюк, и Серега Ветров. Будущий сосед Вити. Строили от предприятия. И еще гаражный кооператив тоже построили. А потом женились. Тоже в унисон. И с женами заселялись. Весело. С огоньком. С гитарами, с песнями, ватными матрасами и новенькими табуретами.
Потом ребята обзавелись обстановкой, кроватями и кухонными гарнитурами. И чинно, мирно зажили. Время было веселое, перестроечное. Народ требовал перемен, Горбачёв перемены обещал и выполнил обещания. Магазины как-то дружно опустели, сухой закон опустошил вино-водочные прилавки, повсюду очереди, повсюду давка, веселье, что надо. Люди возмущались открыто, ибо возмущаться разрешили – гласность и демократия!
И ведь справлялись. Непонятно, как, но вывозили: в магазинах пусто, а на праздничных столах изобилие, даже сервелат финский, даже ананасы, даже шоколадные торты имели место быть! Одежды, обуви днем с огнем не сыскать, а народ нарядный, яркий, модный на улицах. Мебель страшенная, ДСП, обнять эту мебель и плакать, а в квартирах – стенки, тройки, ковры на стенах. Хрусталь на полках за стеклом, как в музее. Женщины подкрашены и пахнут «Шанелью». Чаще – «Дзинтарсом», но по праздникам – «Шанелью». И туфли на шпильках, и прически, и ресницы, и пудра «Пупа».
Красивые, в общем. Сейчас, при засилье «оверсайза» и не разглядеть, кто там, в этом «оверсайзе». А тогда, особенно весной, когда асфальт очищается от мартовско-апрельской грязюки, вся улица оглашается дробным, энергичным, жизнерадостным перестуком изящных каблучков. Мужчины косеют и глотают слюни – глаза в стороны разбегаются от обилия женской, особенной, манкой, натуральной красоты. И смотришь – королева! И не верится, что королева эта сейчас придет домой, переоденется в халатик, встанет у плиты, у машинки стиральной активаторного типа, у веревки бельевой, у письменного стола ребенка-школьника, у веника или пылесоса «Вихрь», и поздно вечера доберется до телевизора, уставшая, но счастливая – в сетке скудной телевизионной программы вдруг блеснет интересное кино, настоящий шедевр киноискусства!
Шедевр еще неделю назад обведен в газете жирной линией. Шедевр ждали и предвкушали. Усталость – как рукой…
Счастливое время. И говорить нечего. Неудобно, суетно, нервно, бестолково, сложно было жить в этой эпохе! Все равно – счастливое время! Родители Егора, Виктор и Валя, были молоды, здоровы, полны надежд и чаяний, любили друг друга искренне и нежно. Счастье ведь не в деньгах и не в наличии ста сортов колбасы. Счастье в любви! Семенюки поняли это не сразу, но ведь поняли и дружно согласились, что всё-таки были оглушительно счастливы тогда!
Аккурат под самый Новый 1988 год у Вити и Вали родился Егорка. День рождения у парня праздновали 31 декабря, мама радовалась – вот как хорошо, и стол собирать экономнее, и радость особенная, зимняя, сказочная! И подарок дарить – лучше не придумаешь, сразу два в одном!
Егору такой расклад, конечно, не нравился. Он бы хотел день рождения праздновать летом. Или осенью. И весной тоже неплохо. А так – ерунда какая-то получается, даже пацанов не пригласить. Кто пойдет к нему, если все дома в такой день, у теликов зависают или ковры на снегу выколачивают. Бред, блин! Не могли его попозже, на зимних каникулах родить, что ли?
И каждый год одна и та же петрушка – на День Рождения Егора собираются неинтересные люди: мама, папка, бабушки, дедушка, дядя Сережа, тетя Света, его жена, и Лилька, их дочка, сикуха белобрысая. Тьфу ты… Хоть из дома уходи!
Ну ладно, дедушку Колю Егор великодушно прощал, потому что деда Коля был в порядке и соображал, что к чему. Что у внука День Рождения, и не надо внуку втюхивать подарок на Новый Год и говорить, что это Егору на День Рождения.
На дядю Серегу Егор тоже не обижался – тот был нормальным дядькой и никогда не дарил всякую фигню со словами: «Егорушка, вот тебе новая куртка и ботинки! Куртка на День Рождения, а ботинки на Новый Год!» Дядя Сережа дарил складные ножики, модели машинок, клюшки и шайбы, в общем, вещи дельные, в хозяйстве нужные. Дед тоже мировой – в прошлый год удивил: танк на пульте вручил! Он еще железную дорогу обещал, а Егор знал – дед слов на ветер не бросает!
Папка без фантазий. Он всегда деньгами отдаривался. И то – супер. Егор папкины деньги в копилку складывал. Копил. Иногда батя просил у Егора в долг. Егор великодушно одалживал отцу, благо, что тот отдавал вовремя.
В общем, с мужиками все было нормально. А вот женская половина – тихий ужас – сю, мусю! Шапки, свитера, ботинки, варежки. Половина – самосвязанная. Егор покорно принимал презенты и старался не кривиться, когда видел на очередном бабушкином свитере этих тупых оленей. И белые снежинки. И все восторгались: «Ах, какая прелесть!» Капец, как стрёмно. А что делать – надо терпеть.
Но хуже всего Егорка воспринимал Лильку. Вот как так получилось, что у такого классного дяди Сережи могла народиться такая дурища? Дурища и страхолюдина! Зубы торчат, и сопли пузырями. И косички дебильные – так туго заплетены, что у Лильки глаза, как у китайца!
Лилька вечно подлизывается ко всем и стишата рассказывает вслух, типа, так принято. Ко всему прочему, Лилька страшно шепелявит, и это бесит. А еще бесит, что она не от души свои стихи рассказывает, а за что-то. Все хлопают и дарят ей чупа-чупсы, сникерсы и киндер-сюрпризы. Обидно! Главное, Егору мама никогда целиком сникерс не дает – режет на дольки. А этой – целиком! И киндеры – сразу, вместе с игрушкой внутри. А там – бегемоты. А Егор копит бегемотов. Лилька шоколад сожрет, а бегемота, типа, дарит в подарок Егору. Нормально, нет?
И самое противное, что все бабушки, и мама тоже, и тетя Света – все, заговорщицки переглядывались, перемигивались и кивали на сопливую Лильку – мол, невеста для Егора! Мол, скоро породнятся соседи. Мол, какая пара красивая будет, какие дети у них замечательные народятся – тьфу! Это Лилька – красивая? Вот эта зубастая лошадь – красавица? Вы чё?
Егора передёргивало от отвращения. Он краснел, наливался праведным гневом, шмыгал носом и просто ненавидел весь женский пол! Хотелось слинять с этого праздника куда подальше, чтобы никогда и никого не видеть вообще! Впрочем, он так и делал, смывался в свою комнату и носа оттуда не казал, будто подарки разбирает. Мама вечно толкалась в дверь и подсовывала эту дурищу, чтобы «джентльмен» развлекал «даму».
Егор нормально её развлек в прошлом году – треснул по уху, когда та полезла в Егоркин шкаф копаться в личных вещах. А у Егорки всё в особом порядке разложено: саморезы в одной коробке, оружие – в другой, всякие игрушки – в углу на полке, коллекция бегемотов – наверху, над столом, Егор лично пыль с них смахивает. А эта грабли свои суёт. Вот и получила. Лиля, конечно, хныкать – Егор ей кулак показал.
- Только попробуй стукануть! Капец твоему тамагочи будет, ясно?
У Лильки была игрушка. Мелкая пискля – тамагочи с электронной собакой внутри. Она мечтала о живой собаке, но живую ей категорически не дарили. Вот эту писклявую игруху вручили – на, мол, играйся. Корми, ухаживай, заботься. Если не будешь заботиться, электронная собачка крякнет в один момент.
Проживет год питомец – тогда и собаку можно заводить со спокойным сердцем.
Конечно, ради живой собаки Лилька тряслась над тамагочи с азартом маньяка. И конечно, Егор нажал на самое больное Лилькино место. И конечно, после такого Лилька весь год шугалась от Егора, как от больного.
В общем, в этом году обойдемся без «дам» и «невест». Егору даром такие «невесты» не упали, он вообще жениться не собирался никогда. Не хватало еще ему этой Лильки. Да ему, честно говоря, сама Клаудиа Шиффер не нужна. Хоть золотом её засыпь. От маминой болтовни голова болит: «Егор, уроки делай, Егор, шапку надень, Егор, суп ешь, Егор, подмети, убери, Егор – туда, Егор – сюда, Егор, Егор, Егор…» А тут еще жена насядет. Да ну их всех…