— Мама, ну скажи наконец! Сколько можно!
Надежда Павловна поставила чашку на стол так, что чай выплеснулся на клеёнку. Промокнула тряпкой. Медленно. Не отвечала.
— Ты меня слышишь вообще?! — Вика шагнула к ней. — Мне тридцать два года. Тридцать два! Я имею право знать, кто мой отец!
— Ты и так знаешь.
— Я знаю то, что ты мне рассказала. А это — не одно и то же.
Надежда Павловна отвернулась к окну. За стеклом качалась старая яблоня, та самая, которую они с Колей посадили в девяносто втором. Коля. Господи.
— Вика, не начинай.
— Нет, мама, я начну! — Вика схватила со стола конверт и швырнула его между ними. — Вот это что?! Я нашла в серванте. Письмо. Написано от руки. Двадцать восемь лет назад. Ты можешь объяснить, от кого?
Надежда Павловна не обернулась. Только плечи чуть поднялись — и опустились.
— Выбрось.
— Мама!
— Выбрось, я сказала.
— Там написано «моя дочь». — Вика почти не дышала. — Там написано «береги мою дочь». Папа умер, когда мне было три года. Он не мог этого написать. Письмо датировано девяносто шестым. Мне тогда было шесть лет. Папы уже не было.
Надежда Павловна взяла тряпку и снова принялась тереть давно вытертое пятно.
— Мам. Стоп. Посмотри на меня.
Она не смотрела.
— Мама!
— Что ты хочешь услышать, Вика? — Надежда Павловна наконец обернулась. Глаза сухие, голос ровный. Слишком ровный. — Что тебе это даст?
— Правду! Обычную правду!
— Правда бывает разная. Некоторая — хуже любой лжи.
— Это ты сама решила?! За меня?! — Вика отодвинула стул и села, положила конверт перед собой. — Значит, всё это время ты просто молчала. Я спрашивала про папу — ты рассказывала. Про его работу, про то, как он любил рыбалку, про его руки. А это всё... враньё?
— Николай любил тебя. — Голос Надежды Павловны дрогнул. Первый раз за весь разговор. — Это не враньё.
— Но он не мой отец.
Молчание.
— Мама. Он не мой отец?
Надежда Павловна взяла чашку. Поставила обратно. Вышла в коридор. Вика слышала, как скрипнула дверца серванта — того самого, где она нашла конверт. Потом мать вернулась и положила на стол маленькую фотографию.
Мужчина лет сорока. Светлые глаза. Знакомая линия скул.
Вика взяла фотографию. Долго смотрела.
— Кто это?
— Геннадий Ларин. — Надежда Павловна снова села. Сложила руки на столе. — Мы работали вместе. Давно. Ты родилась — он уехал. В другой город. Насовсем.
— Он знал обо мне?
— Да.
— И не приехал.
— Нет.
Вика положила фотографию лицом вниз.
— А Николай знал?
Надежда Павловна помолчала секунду.
— Знал.
Вика ушла, не допив чай. Дверь не хлопнула — просто закрылась. Это было почти хуже.
Надежда Павловна убрала чашки. Сполоснула под краном. Вытерла руки.
Потом достала из кармана передника ещё один конверт. Старый, затёртый на сгибах. Этот Вика не нашла.
Она не читала его уже лет пять. Но помнила каждое слово.
«Надя, я понимаю, что не имею права. Но если она когда-нибудь захочет знать — я здесь. Я всегда здесь».
Геннадий написал это в девяносто девятом. Потом замолчал. Навсегда, как она думала.
Оказалось — нет.
Три недели назад ей позвонила незнакомая женщина. Представилась дочерью Ларина. Сказала, что отец просил передать: он болен. Просил увидеть Вику. Один раз. Просто увидеть.
Надежда Павловна тогда ответила коротко:
— Не надо.
И положила трубку.
А потом неделю не могла спать. Ходила по квартире ночами. Смотрела на Викины детские фотографии на стене. На снимок, где они с Колей стоят у той самой яблони — Вика между ними, держит обоих за руки.
Коля знал. Принял. Никогда — ни разу за всю их жизнь — не попрекнул.
А она молчала. Берегла. Думала — берегла.
Теперь не была уверена.
Вика позвонила через два дня.
— Мне нужен его адрес.
— Вика...
— Адрес, мама. Или я сама найду. Это несложно.
Надежда Павловна дала адрес.
Потом три дня ждала. Телефон брала в руки — клала обратно. Один раз начала набирать номер дочери и остановилась на третьей цифре.
На четвёртый день Вика пришла сама. Без звонка. Надежда Павловна открыла дверь — и по лицу дочери сразу всё поняла.
— Ты была у него.
— Была. — Вика прошла на кухню. Встала у окна, спиной. — Он лежит. Почти не встаёт.
— Я знаю.
— Ты знала?! — Вика резко обернулась. — Ты знала, что он болен, и молчала?!
— Я не хотела...
— Чего ты не хотела?! Чтобы я сделала выбор сама?! Мама, ему плохо! Он старый и больной, и он хотел меня увидеть хотя бы раз, а ты...
— Вика, послушай.
— Нет, ты послушай! — Вика ударила ладонью по подоконнику. — Я приехала к нему. Позвонила в дверь. Мне открыла его дочь — моя, получается, сестра. Мы стояли и смотрели друг на друга как две дуры. Понимаешь? У меня есть сестра. Мне тридцать два года, и я только сейчас об этом узнала!
Надежда Павловна молчала.
— Её зовут Алина. Ей тридцать шесть. Она знала обо мне всю жизнь. Всю! А я...
Вика замолчала. Подошла к столу, налила воды из чайника — холодного, он давно остыл — и выпила прямо так, стоя.
— Он спросил, помню ли я его.
— И что ты ответила?
— Что нет. — Голос у Вики стал тише. — Что у меня был папа. Николай Сергеевич Громов. И что он был хорошим человеком.
Надежда Павловна опустилась на стул.
— Геннадий заплакал. — Вика поставила стакан. — Я не знала, что делать. Просто сидела рядом. Алина вышла. Мы были вдвоём. Он взял меня за руку и говорит: «Прости меня». Вот и всё. Больше ничего.
Пауза.
— Ты правильно ответила, — сказала наконец Надежда Павловна. Тихо.
— Я не знаю, мама. Я вообще ничего сейчас не знаю. Алина позвонила в субботу утром.
Вика стояла в прихожей с телефоном и слушала незнакомый голос — спокойный, чуть хрипловатый.
— Отец просит тебя приехать ещё раз. Говорит, не успел сказать главное.
— Главное?
— Он не объяснил. Только повторяет — главное.
Вика приехала. Алина открыла дверь, кивнула молча, провела в комнату. Сама осталась в коридоре.
Геннадий Ларин лежал под клетчатым пледом. Маленький, серый. На тумбочке — стакан с водой и старая фотография в рамке. Вика скосила взгляд.
Молодая Надежда Павловна смеялась в объектив. Лето, где-то на природе. Вика такой свою мать не видела никогда.
— Садись, — сказал Геннадий. Голос слабый, но твёрдый.
Она села.
— Я знаю, что ты думаешь, — начал он. — Что я бросил. Уехал. Не захотел.
— Я ничего не думаю.
— Думаешь. Это нормально. — Он покашлял. — Я не буду оправдываться. Поздно. Но я хочу, чтобы ты знала одно.
Вика ждала.
— Я просил твою мать. Просил разрешить мне участвовать. Хоть как-то. Она отказала. — Он поднял руку, останавливая. — Не осуждай её. Она правильно сделала. Я в тот момент не понимал, что правильно, а что нет. Николай был лучше меня. Во всём.
— Тогда зачем вы меня позвали?
Геннадий помолчал.
— Есть вещи, которые твоя мать не знает. — Он потянулся к тумбочке, выдвинул ящик. Достал конверт — толстый, запечатанный. — Это тебе. Не читай здесь. Дома.
Вика взяла.
— Что внутри?
— Письма. Все, что я писал тебе с девяносто шестого по двухтысячный. Не отправлял. Не имел права. Но писал. — Он откинулся на подушку. — Там нет ничего страшного. Просто... я хотел, чтобы ты знала: я думал о тебе. Каждый год. На день рождения — обязательно.
Вика смотрела на конверт.
— Восьмое марта, — сказал он вдруг.
— Что?
— Ты родилась восьмого марта. В шесть утра. Надя позвонила мне из роддома. Единственный раз позвонила сама.
Вика подняла голову.
— Она позвонила вам?
— Да. Сказала только: «Девочка. Здоровая». И всё. Больше ничего.
Вика встала. Прошлась к окну — там был двор, качели, дети. Постояла.
— Почему вы не боролись? — спросила она, не оборачиваясь. — Если хотели...
— Потому что она была права. — Голос у него стал совсем тихим. — Я это понял не сразу. Но понял.
Вика обернулась.
— Она всё правильно сделала?
— Для тебя — да.
— А для себя?
Он не ответил. Только смотрел на неё — долго, как смотрят на что-то, что видят в последний раз.
Вика убрала конверт в сумку.
— Я прочитаю, — сказала она.
— Знаю.
Она уже шагнула к двери, когда он произнёс:
— У тебя его глаза. Николая. Карие, с прищуром. Я заметил сразу, как ты вошла.
Вика остановилась. Ничего не сказала. Вышла.
Надежда Павловна открыла дверь и сразу отступила в сторону — по лицу дочери читалось всё.
Вика прошла в комнату. Легла прямо в пальто на диван. Закрыла глаза.
— Он дал мне письма, — сказала она в потолок. — Много.
Надежда Павловна опустилась в кресло напротив.
— Ты читала?
— Нет ещё.
Тихо. Только часы тикали в коридоре.
— Мама, он сказал, что ты позвонила ему. Когда я родилась.
— Да.
— Зачем?
Надежда Павловна смотрела на свои руки.
— Не знаю. — Пауза. — Наверное, чтобы он знал. Что ты есть. Что ты живая и здоровая.
— И больше ничего?
— И больше ничего.
Вика открыла глаза. Долго смотрела в потолок. Там, в углу, паутинка — мама всегда пропускает углы.
— Он сказал, что у меня глаза как у папы. Как у Николая.
Надежда Павловна не отвечала долго.
— Коля всегда так говорил, — сказала она наконец. — Что ты на него похожа. Радовался.
Вика повернулась к матери.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Хотела сберечь.
— От чего?
— От лишнего. — Надежда Павловна встала, подошла к дивану, поправила край пледа — машинально, как делала это всегда, сколько Вика себя помнила. — Папа у тебя был. Настоящий. А лишнее... лишнее только путает.
Вика взяла её за руку.
Они помолчали.
— Я прочитаю письма, — сказала Вика. — Потом расскажу тебе, если захочешь.
Надежда Павловна кивнула. Руку не убрала.
За окном яблоня качала ветками — та самая, девяносто второго года. Всё стояла.