Сегодня я хочу поговорить про Баха. Для меня играть его музыку — это возможность поговорить с Богом без посредников. И мне бывает очень больно, когда я слышу от людей вокруг фразу вроде: «Я не понимаю, как можно по доброй воле пойти на концерт Баха и сидеть и слушать его два часа».
Так что мне бы хотелось разобраться — почему так бывает. И почему Бах — это Бах. Почему он так любим музыкантами, ну или, если не любим, то точно уважаем. Сразу скажу — это будет длинно. Про Баха коротко не выходит. Но попробую...
Сначала — про самого человека
Иоганн Себастьян Бах. Родился в 1685 году в маленьком немецком городке Эйзенахе, умер в 1750 году в Лейпциге. Прожил шестьдесят пять лет. По меркам своей эпохи — долгую жизнь. По меркам музыкальной истории — обычную.
И всю эту жизнь он прожил скромно. Никогда не выезжал за пределы Германии. Не был знаменитостью, как его ровесник Гендель, гремевший по всей Европе. Не был придворным фаворитом. Был обыкновенным служащим — сначала органистом в маленьких церквях, потом музыкальным руководителем при дворе одного небольшого князя, а с тридцати восьми лет и до самой смерти — кантором при церкви Святого Фомы в Лейпциге. То есть, говоря по-нашему, учителем пения и музыки в школе при церкви. И в довесок — органистом этой и трёх других церквей, обязанным каждое воскресенье поставлять новую кантату для службы.
У него было двадцать детей от двух жён. Десять умерли в детстве. Десять выжили — четверо из них стали известными композиторами. Жил он стеснённо, постоянно ругался с начальством из-за зарплаты, выпрашивал прибавки, жаловался на качество хора, на разболтанных учеников, на холод в церкви зимой. Самая обычная жизнь самого обычного (по меркам своего времени) музыканта.
А в свободное от работы время — а точнее, между службой и службой, между уроками в школе и проведением похорон, между починкой органа и репетицией нового канта — он писал. Писал столько, что и сегодня специалисты не могут поверить, что один человек не имея в руках компьютера мог столько успеть!
И вот первая поразительная вещь в Бахе
Он не был знаменит при жизни. То есть его, конечно, знали — как хорошего органиста, как добросовестного кантора, как умелого ремесленника. Уважали в профессиональном кругу. Но никто, никто из его современников не подозревал, что под этой скромной кантской рясой ходит один из величайших гениев человечества за всю его историю!
После его смерти его музыку почти забыли. Сыновья считали отца старомодным(!), его сочинения почти не исполнялись. Восемьдесят лет — целых восемьдесят лет! — они пролежали в архивах, и о них помнили только узкие специалисты. И только в 1829 году двадцатилетний Мендельсон вытащил «Страсти по Матфею» из забвения, исполнил их в Берлине, и весь мир ахнул. С тех пор Бах стал Бахом, которого мы знаем сегодня. Тем, кого играют каждый день во всех концертных залах мира!
Вторая поразительная вещь — о чём он писал
Бах был человек глубоко верующий. Лютеранин. Не из тех «верующих», у которых вера — это галочка в анкете, а из тех, для кого вера — строй всей жизни, каждой минуты, каждого вздоха. У него на черновиках, на партитурах — везде стояли две буквы: SDG. Soli Deo Gloria — «Единому Богу слава». Не как штамп. Не как формальность. Он действительно так думал.
Он писал музыку во славу Божию. Каждый его прелюд, каждая фуга, каждая месса, каждая кантата — это, в его собственном понимании, не «творческое самовыражение». Это служба. Работа во славу Того, Кто его создал. И через эту работу — встреча человека с этим Творцом.
И вот тут я подхожу к самому важному.
Бах писал так, чтобы между человеком, играющим его музыку, и тем, к кому она обращена, никого не стояло! Ни священника, ни обряда, ни даже самого Баха в роли «художника». Музыка течёт — и она прямой путь от души играющего к самой основе мира.
Это редчайшее свойство в искусстве!
Большинство художников, даже великих, всё-таки стоят между нами и тем, о чём говорят. У них видно темперамент автора, его страсти, его сомнения. Бетховен — его невозможно не услышать как Бетховена, бурного, страстного, спорящего, протестующего. Чайковский — он рядом в каждой ноте, со своими слезами, со своей тоской, со своей нежностью. А Бах — Бах странным образом отходит в сторону. Он строит для тебя лестницу, а сам тихонько уходит, не мешает тебе по этой лестнице подниматься. Никаких следов автора.
Вот это и есть тот самый прямой канал, о котором я говорила в самом начале. Бах достигал его через свою смиренность. Через то, что он не себя ставил в центр, а ставил того, к Кому обращался. И вот эта поразительная личная скромность создала самое неличное и самое всемирное искусство в истории музыки.
И как же устроен этот канал?
Это уже технический вопрос. Я попробую сказать о нём так, как сама понимаю, — не как теоретик, а как ученица, которая сидит за инструментом и пытается это сыграть.
Музыка Баха устроена как порядок. Как мироздание. Каждая его пьеса — это маленький устроенный космос. У каждого голоса своя жизнь. У каждой ноты свой смысл. У каждого аккорда своё место. Ничего случайного. Ничего «для красоты». Ничего «вот тут пусть будет вот так, мне так захотелось».
Возьмите любую фугу из «Хорошо темперированного клавира». Послушайте, как тема проходит у одного голоса, потом подхватывается у другого, потом у третьего, потом у четвёртого. Послушайте, как они разговаривают между собой — не мешая друг другу, не перекрикивая друг друга, а как четыре разумных существа, которые ведут общую беседу. Один что-то скажет — другой отвечает. Третий вступает со своим. Четвёртый напоминает о том, с чего всё началось. И всё это движется одновременно, на трёх-четырёх уровнях сразу, и при этом ни на минуту не превращается в путаницу.
Это очень похоже на жизнь в её самом высоком устройстве. Так устроены природа, человеческое общество, мысль, время. Множество разных голосов — и при этом единое целое. Бах поймал этот закон бытия и положил его на ноты. И когда играешь музыку Баха, ты всем своим существом это чувствуешь! Изнутри проживаешь, как устроен мир. Не теоретически, не философски — а через звук, через движения пальцев, через ухо, через всё тело.
Это, кстати, и есть ответ на вопрос «почему музыканты так его любят». Потому что играть Баха — это совсем не то же самое, что слушать его. Когда играешь — ты внутри этого устройства. Ты сам становишься одним из голосов в общей беседе. Ты ведёшь свою линию и одновременно слышишь другие.
И никакой другой композитор не даёт такой возможности (ну, может быть, еще Сезар Франк). У других — фрагменты, отблески, моменты. А у Баха это устройство сплошное, на каждой странице.
Что Бах значит для культуры вообще
Это тема для целой книги. Я скажу совсем коротко.
Бах — это фундамент, на котором стоит вся последующая европейская музыка. После него всякий композитор, который что-то понимал, начинал с него.
Моцарт переписывал его фуги своей рукой, чтобы понять, как они устроены. Бетховен называл его не «ручеёк» (а Bach по-немецки именно «ручеёк» и значит), а «море». Шопен играл прелюдии и фуги ежедневно перед концертами — для настройки слуха и руки. Шуман издавал его сочинения, чтобы они стали доступнее людям. Лист переложил его органные сочинения для фортепиано. Брамс относился к нему с такой глубиной, как к Священному писанию. Дебюсси — уж на что новатор — говорил, что у Баха учится каждый день. Шостакович написал собственные двадцать четыре прелюдии и фуги — прямо в ответ на «Хорошо темперированный клавир». Рахманинов, Прокофьев — все играли Баха. Все!
И не только композиторы. Альберт Эйнштейн играл его на скрипке. Гёте плакал, слушая его музыку, и говорил, что чувствует «вечную гармонию мироздания». Альберт Швейцер — знаменитый врач и философ — написал о Бахе одну из самых проникновенных книг, какие вообще о музыке написаны.
Бах вышел за пределы своего искусства. Он стал — как Шекспир в литературе, как Леонардо в живописи — одной из тех высот, по которым человечество мерит само себя. Когда нужно показать, на что способен человеческий ум и человеческий дух в самом высшем своём проявлении, — указывают на Баха.
И вот ещё что замечательно. В 1977 году в открытый космос отправили два корабля «Вояджер» с золотыми пластинками, на которых записано послание от человечества возможным внеземным разумным существам. Там приветствия на разных языках, изображения людей, формулы, звуки природы. И есть музыка. И из всех музыкальных произведений, какие за всю историю человечество создало, именно Баха включили три раза — больше, чем любого другого композитора. Прелюдию и фугу до мажор, Бранденбургский концерт, партиту для скрипки. Когда человечество представляло себя возможному космосу, оно сказало о себе Бахом. Это говорит само за себя!
А теперь — про тех, кто не понимает
Я долго думала, что сказать про тех людей, от которых мне больно слышать «нудно, не понимаю, как вообще это можно слушать». И вот что я хочу сказать. Две вещи. И обе важные.
Первая. Эти люди — не виноваты. Они говорят это не потому, что они хуже, или невежественнее, или духовно меньше тех, кто Баха любит. Они говорят это потому, что у Баха трудная дверь. Не низкая. Не маленькая. Трудная! К нему нельзя войти просто так, открыв калитку, как входят в современный шлягер. К нему нужно подойти подготовленным — иметь в ухе опыт слушания, иметь представление о полифонии, иметь привычку к долгому развёртыванию мысли. Этому учатся годами. Если человек не учился — то для него два часа Баха действительно будут долгими и непонятными. Это не его вина. Просто его дверь пока закрыта.
Вторая — и это, может быть, самое важное. К Баху можно прийти разными путями, и не все они начинаются с двух часов в концертном зале. Иногда человек слышит одну прелюдию — и зацепляется. Иногда слышит, как кто-то насвистывает «Шутку» из второй оркестровой сюиты — и хочет узнать, что это. Иногда слышит первую секунду до-мажорной прелюдии в киномузыке — и спрашивает, что это такое. И с этого начинается. С маленькой щели в двери.
Так что когда кто-то рядом говорит «не понимаю, как можно», — не надо обижаться за Баха. Бах сам обижаться не будет! Лучше сказать этому человеку: «Попробуй одну вещь. Прелюдию до мажор. Две минуты, не больше. Послушай, ни о чём не думая, просто как течёт вода. Зацепит — слушай дальше. А не зацепит — и не надо, иди своей дорогой». Так чаще всего и получается. Не «давай я тебе объясню, какой великий Бах», а — показать одну маленькую дверь, к которой человек сможет подойти.
А теперь — про то, как я пришла к Баху
Раз уж об этой маленькой двери у меня тут зашла речь, расскажу про свою.
Для меня этой дверью стал «Солярис» Тарковского. Точнее — музыкальный фон в фильме, та самая электронная обработка, которую сделал Эдуард Артемьев. Это «настроение вечности и бесконечности» — буквально вот это, я не подбираю красивых слов, я именно так это и переживала, когда смотрела. Под этой музыкой летишь в космосе, смотришь на голубой шар, на котором ты родился и куда уже не вернёшься...
А потом я узнала, что под электронными переливами Артемьева — старинный лютеранский хорал в обработке Баха. BWV 639, «Ich ruf zu dir, Herr Jesu Christ» — «Тебя я призываю, Господи Иисусе Христе». И я стала искать эту вещь в исполнении пианистов на рояле.
И на ютубе нашла бабушку в голубом платье.
Я тогда подумала: «Ого, а эта бабушка круто играет!» Я реально решила, что это какая-то обыкновенная бабушка с лавки во дворе, пришла домой, села к роялю и душевно сыграла Баха — просто потому, что она когда-то в детстве закончила музыкалку и она так чувствует!
А потом я прочитала, кто это...
А это была Татьяна Петровна Николаева. Всемирно известная пианистка. Одна из величайших исполнительниц Баха двадцатого века!
И вот теперь я хочу про это рассказать как следует, потому что для меня тут оказалось два урока сразу — про Николаеву и про моё собственное слышание.
Про Татьяну Петровну Николаеву
Татьяна Николаева — это, наверное, самая великая исполнительница Баха за весь двадцатый век. Не одна из лучших. А на первой ступени. Она первой в Советском Союзе сыграла «Хорошо темперированный клавир» целиком, оба тома, в одном цикле концертов. А Шостакович — Шостакович написал свои двадцать четыре прелюдии и фуги именно для неё. Сел и написал — после того, как послушал её игру на международном конкурсе в 1950 году в Лейпциге, на двухсотлетие со смерти Баха. И она потом всю жизнь играла и Баха, и Шостаковича. Эти два имени у неё в руках срослись в одно.
А умерла она, между прочим, за роялем, играя именно эти двадцать четыре прелюдии и фуги Шостаковича в Сан-Франциско, в 1993 году. Инсульт прямо во время концерта.
И вот теперь главное.
Как же я, ничего не зная, смогла это услышать?
Я долго думала над этим вопросом. И вот к чему пришла.
Что если бы мне кто-то сказал заранее: «Татьяна Николаева — великая пианистка, одна из лучших исполнительниц Баха в мире, играет так, что Шостакович ей свои опусы посвящал», — я бы села слушать уже подготовленная. Уже с уважением. Уже с настройкой «надо услышать что-то великое». И я бы услышала — именно великое. Услышала бы Татьяну Николаеву как знаменитую пианистку. А не как живой звук, который она создает во времени.
Я думаю, это многим людям и мешает слушать музыку. Они слушают не саму музыку, а репутацию. Сказали им «это Рихтер» — они говорят «ах, гениально». Сказали «это студентка консерватории» — они говорят «ну, неплохо, для молодёжи». А поменяйте этикетки местами — и многие даже не заметят.
Я пришла без всякого знания, без всякой настройки и услышала просто игру. Просто звук. Просто то, как этот человек прикасается к клавишам, как ведёт мелодию, как дышит. И ухо моё сказало: «это хорошо». Не «это Николаева, значит, надо хвалить». А просто — «эта бабушка в голубом платье играет так, что хочется слушать ещё».
И — я оказалась права. В этой конкретной истории мне впервые показалось, что у меня где-то внутри что-то уже умеет слышать. Слышать прямо, до этикетки, до объяснения, до знания. И, может быть, в этом и есть та самая дорога, по которой каждый из нас приходит к Баху — кто через хорал в «Солярисе», кто через прелюдию в кино, кто через насвистанную мелодию во дворе. Главное — чтобы дверь нашлась! И мне очень хочется, чтобы у вас тоже был свой Бах. Не «знаменитый композитор». А свой.
Расскажите в комментариях, через какую дверь Бах вошёл к вам. Мне правда очень интересно!