Первой пришла Белка – маленькая, кривоногая, с обрубленным хвостом и рваным ухом. Она появилась в понедельник утром, когда санитарка Зоя Ивановна открыла служебный выход покурить. Собака сидела у стены, между мусорными баками, и смотрела вверх, на окна третьего этажа.
– Кыш, – сказала Зоя Ивановна.
Собака не двинулась.
К обеду пришла вторая – крупная, рыжая, с тяжёлой лобастой головой. Легла рядом с Белкой, положив морду на лапы. К вечеру третья, поджарая, чёрная, похожая на помесь лайки с кем-то неопределённым. Она села чуть поодаль, но смотрела туда же, вверх, на третий этаж.
Зоя Ивановна затянулась и сказала напарнице:
– Таня, ты видишь?
– Вижу.
– Что это?
– Собаки.
– Я вижу, что собаки. Но чего они тут?
Таня пожала плечами.
К среде их было пять. Пять собак разных размеров, мастей и степени потрёпанности сидели полукругом у торцевой стены Рославльской центральной районной больницы, под окнами терапевтического отделения. Не лаяли. Не дрались. Не лезли к людям. Просто сидели.
Пациенты на третьем этаже подходили к окнам, выглядывали.
– Чьи собаки? – спрашивали в ординаторской.
– Бездомные, – отвечали сёстры. – Прибились.
– Все пять? Одновременно?
– Странно, да.
Заведующий терапией Андрей Павлович Гущин посмотрел на собак из своего окна, поправил очки и сказал:
– Вызовите отлов.
Отлов не приехал, у них была одна машина на район и заявки на два месяца вперёд. Собаки остались.
К четвергу о собаках говорила вся больница.
Повара из пищеблока выходили смотреть. Медсёстры фотографировали из окон. Больные из хирургии, которым разрешали гулять во дворе, обходили их стороной – не из страха, а из странного, неловкого уважения. Собаки сидели так тихо и так неподвижно, что казались частью здания, как водосточные трубы или пожарная лестница.
Зоя Ивановна, которая курила у служебного выхода четыре раза в день, выучила их наизусть. Белка – маленькая, кривоногая, главная. Рыжий лобастый, она назвала его Бубликом, лежал всегда рядом с Белкой, прижимаясь боком. Чёрная лайка, Чернышка, держалась чуть в стороне, но не уходила. Четвёртая, серая, средних размеров, с проплешиной на спине, приходила и уходила, но к утру всегда возвращалась. Пятая самая тихая, самая маленькая после Белки, палевая, с короткими ушами, лежала ближе всех к стене, вытянув морду к водосточной трубе.
– Они не дикие, – сказала Зоя Ивановна Тане. – Дикие так не сидят. Дикие бегают, роются, дерутся. А эти как на дежурстве. Как будто ждут кого-то.
– Кого?
– А я знаю?
В пятницу дежурная медсестра Оля Вершинина, молодая, второй год после училища, вышла к ним с остатками куриных котлет из больничного обеда. Положила на асфальт.
Оля постояла, посмотрела на собак. Они в миг смели с асфальта угощение и посматривали вверх. В том окне палата номер восемь. Шестиместная. Терапия.
– Зоя Ивановна, – сказала Оля. – А кто лежит в восьмой палате?
В восьмой палате лежали шестеро. Гипертония, диабет, язва, ещё одна гипертония, пневмония и, на койке у окна, Тимофей Ильич Дорохов, семьдесят четыре года, инфаркт, поступил в понедельник.
Оля знала его, он лежал тихо, не жаловался, не звонил в звонок, таблетки принимал молча, на обходах отвечал коротко: «Нормально, доктор». Худой, жилистый, с тёмным обветренным лицом и руками, на которых вены стояли как верёвки. Деревенский. Из тех, кого привозят на скорой из района, и кто в больнице чувствует себя хуже, чем в поле.
Оля заглянула в палату. Тимофей Ильич лежал на спине и смотрел в потолок. Капельница, монитор, тонкая трубка кислорода под носом.
– Тимофей Ильич, – сказала она негромко. – Можно вас спросить?
– Спрашивай.
– У вас собаки есть?
Он повернул голову. Медленно, как поворачивают после инфаркта – берегя каждое движение.
– Есть. А что?
– Сколько?
– Пять.
Оля села на край соседней, пустой койки.
– Они здесь, Тимофей Ильич. Внизу. Под вашим окном.
Он молчал. Долго, секунд десять. Потом сказал:
– Врёшь.
– Не вру. С понедельника сидят. Все пять. Никуда не уходят.
Тимофей Ильич закрыл глаза. Лицо его не изменилось, оно и до этого было неподвижным. Но Оля увидела, как дрогнула жилка на виске. И как пальцы, лежавшие поверх одеяла, сжались в кулак и разжались.
– И Белка? – спросил он, не открывая глаз.
– Маленькая, с рваным ухом?
– Да.
– Здесь.
Тимофей Ильич выдохнул длинно, тяжело, и отвернулся к стене.
Оля рассказала на посту, и к вечеру знали все.
Старик из деревни. Пять собак. Пришли за ним, двенадцать километров от Дубков до Рославля, через поля, через трассу, через промзону. Нашли больницу. Нашли окно. Сели и ждут.
– Двенадцать километров, – повторяла Зоя Ивановна, загибая пальцы. – Откуда они знают, где он?
– По запаху, наверное, – сказала Таня.
– По запаху через весь город?
Никто не мог объяснить. Собаки не люди, им не скажешь адрес, не покажешь на карте. Но они пришли. Все пять. К одному окну.
На следующий день Оля подошла к Тимофею Ильичу во время вечернего обхода. Он лежал в той же позе, на спине, руки поверх одеяла, но что-то в нём изменилось. Он был здесь.
– Тимофей Ильич, расскажите мне про них.
Он помолчал. Потом заговорил тихо, медленно, подбирая слова, как подбирают камни для кладки.
– Белку подобрал лет семь назад. На трассе, у поворота на Дубки. Сидела на обочине, лапа перебита, ухо порвано. Видно, машина задела. Я привёз, выходил. Она осталась. Потом еще один прибился – сам пришёл, зимой, тощий, рёбра наружу. Потом черненькая. Потом остальные. По одной, по одной. За пять лет пять штук.
– Чем же вы их кормите?
– Кашу варю, требуху беру на рынке в райцентре. У меня хозяйство – куры, огород. Они при мне. Помогают по-своему – чужих облают, лису отгонят.
– А родня?
Тимофей Ильич усмехнулся одной стороной рта, сухо.
– Сын в Смоленске. Звонит на Новый год. Иногда на день рождения, если вспомнит. Жена умерла восемь лет назад. С тех пор один.
Он помолчал и добавил:
– Не один. С ними.
Оля сидела и слушала. За окном темнело, и где-то внизу, в темноте, у стены, лежали пять собак, которые прошли двенадцать километров не потому, что их позвали, а потому, что никто не позвал. Потому что человек, который каждый день варил им кашу, исчез, и они пошли его искать.
– Тимофей Ильич, хотите их увидеть?
Он посмотрел на неё.
– Как?
– У нас на первом этаже есть выход во двор. Для ходячих. Я поговорю с заведующим.
Андрей Павлович Гущин, заведующий терапией, был человеком порядка. Режим, протокол, предписания. Инфарктника во двор, к собакам? Он снял очки, протёр их и сказал:
– Оля, вы с ума сошли?
– Андрей Павлович, он стабилен четвёртый день. Давление сто тридцать на восемьдесят. Ходит до туалета сам. Пять минут на воздухе ему не повредят.
– А если повредят?
– А если он будет лежать и думать, что его собаки сидят на улице и голодают – это не повредит?
Гущин молчал. Оля стояла перед ним маленькая, в мятом халате, второй год после училища, и спорила с заведующим, потому что внизу сидели пять собак, которые не ели толком шестой день.
– Десять минут, – сказал Гущин. – В кресле-каталке. И чтобы рядом вы и дежурная сестра.
Его вывезли в субботу утром. Ранний октябрь, солнце низкое, косое, воздух пахнет палой листвой. Оля катила кресло по пандусу, Тимофей Ильич сидел прямо, вцепившись пальцами в подлокотники.
Собаки увидели его раньше, чем он их. Белка вскочила первой. Замерла на секунду, одну секунду, не больше, и рванулась. За ней остальные. Все пять разом, молча, без лая, без визга. Белка добежала первой, ткнулась мордой ему в колени, заскулила тонко, надрывно, и принялась лизать руки, пальцы, запястья. Бублик упёрся лбом ему в бедро и стоял так, тяжёлый, горячий, дрожащий. Чернышка крутилась рядом. Серая скулила. Палевая легла у колёс кресла и прижалась к земле.
Тимофей Ильич наклонился, Оля придержала кресло, и обнял Белку двумя руками. Прижал к груди, уткнулся лицом в её грязную, свалявшуюся шерсть. Плечи его тряслись.
Зоя Ивановна смотрела из служебного выхода. Таня стояла рядом. Обе молчали. Из окна третьего этажа выглядывали больные – трое, четверо, потом вся палата.
– Ну вот, – сказала Зоя Ивановна и вытерла глаза рукавом.
Она вынесла кастрюлю каши из пищеблока. Собаки ели жадно, толкаясь, роняя куски. Тимофей Ильич смотрел на них и гладил Белку по голове, и лицо его тёмное, обветренное, неподвижное было живым.
Его выписали через десять дней. Оля оформляла документы, и когда дошла до графы «кто заберёт», Тимофей Ильич сказал:
– Сам доеду. Автобус до райцентра, оттуда попутка.
– А сын?
– Сын работает.
Он сказал это без обиды, просто факт, как температуру или давление. Оля посмотрела на него и набрала номер, который нашла в карте. Сын, Дорохов Алексей Тимофеевич, Смоленск. Взял трубку с третьего гудка.
– Алексей Тимофеевич, вашего отца выписывают. Заберёте?
Пауза.
– Когда?
– Завтра.
Ещё пауза.
– Ладно. Приеду.
Он приехал на серебристой «Шкоде» – высокий, рыхлый, в хорошей куртке. Стоял у входа и ждал. Тимофей Ильич вышел с пакетом, в котором лежали выписка, таблетки и больничные тапочки, которые забыл вернуть.
Собаки ждали у торцевой стены. Все пять. Они не бросились – встали и пошли к нему, спокойно, плотной группой, как ходят те, кто знает: этот человек больше не исчезнет.
Алексей смотрел. Молчал. Потом сказал:
– Бать, это что, все твои?
– Мои.
– Пять штук?
– Пять.
Алексей открыл было рот.
– Бать, – сказал он. – Я, может, приеду в выходные. Забор тебе подправлю.
Тимофей Ильич посмотрел на сына. Потом на собак. Потом снова на сына.
– Приезжай, – сказал он.
– Договорились. А теперь – грузитесь.
Алексей усмехнулся. Потом нагнулся и потрепал Белку по загривку. Она позволила – коротко, сдержанно, как позволяют чужим.
Своих она знала. Своих она нашла за двенадцать километров. Потому что своих находят и без карты.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации на канале: