Рок-н-ролл в этой истории не оборвался на полуслове. Элвис старел на сцене. Джоплин, Хендрикс и Моррисон записывали поздние альбомы. Кобейн пережил девяностые. Брайан Джонс не остался только красивой тенью ранних «Роллингов». Бадди Холли, Ричи Валенс и Биг Боппер давно перестали быть героями старых хроник. «Битлз» ссорились, уходили в сольные проекты, возвращались — и всё равно оставались «Битлз».
Для Элис Уорд это обычная история музыки. Она выросла в мире, где легенды не обязаны умирать молодыми. Странным было другое. Одиннадцать лет назад её отец, Дэниел Уорд, ушёл на ночную запись и не вернулся. А теперь в магазине Рида нашлась пластинка с его почерком, его голосом и последним треком, после которого дверь в подсобку открылась в Лондон 1968 года. Из этой двери вышел Джордж — путешественник во времени. Он явно знал больше, чем собирался объяснять, но Элис было уже не до осторожности.
Пластинка могла быть предупреждением, ловушкой, чужой ошибкой. Чем угодно. Но у клуба висела афиша: Бадди Холли, Ричи Валенс, Биг Боппер — и ниже имя Дэниела Уорда. Не послание. Не след, который можно понять неправильно. Доказательство!
Отец Элис действительно был в 1968 году. За семь лет до собственного рождения. Теперь Элис придётся идти по его следам дальше, через время и пространство, открывая двери туда, где имя её отца появляется там, где его быть не должно.
Вместе с ней через двери времени пойдёт Джордж — человек, которому она не собиралась доверять. И чем дальше они будут уходить от первого трека, тем труднее станет понять, что именно меняет их сильнее: прошлое, которое они ищут, или то, что постепенно происходит между ними.
«Хроники одиноких сердец». Новые серии — по понедельникам.
Серия 1. Последний трек
Элис уже потянулась к проигрывателю, чтобы снять иглу, когда из динамиков донёсся голос отца.
— Не снимай. Раз дошла до последнего трека, дослушай.
Она застыла у стойки. Покупателей в магазине давно не было; мистер Рид возился в подсобке, собирая ключи и бормоча себе под нос, а пластинка, найденная всего десять минут назад, крутилась так спокойно, будто ничего невозможного не происходило.
Чёрный конверт лежал рядом с проигрывателем. Элис достала его из коробки со старыми студийными записями, которую утром привезли из закрывшегося помещения недалеко от Уордор-стрит.
У Рида такие коробки появлялись постоянно. Старые студии закрывались, переезжали, распродавали архивы, и в магазин попадало всё подряд: черновые студийные записи, концертные плёнки, забракованные дубли, забытые интервью, афиши, снятые со стен после выступлений. Элис любила этот беспорядок: здесь поздний Холли мог лежать рядом с новым альбомом «Нирваны», а под конвертом с очередным сольником Леннона или Мориссона вдруг находилась чья-то плёнка без подписи. Обычно в таких коробках не было ничего личного.
Всё это можно было оставить до завтра, если бы на белой наклейке в углу не оказалось её имени.
«Элис, прежде чем ставить последний трек, подумай дважды».
Ниже отец приписал мельче:
«Я серьёзно. Хотя знаю, что ты всё равно поставишь».
Она поставила. Не столько из любопытства, сколько от злости. Это было очень в духе Дэниела Уорда. Одиннадцать лет от него не было ни письма, ни звонка, ни нормального объяснения. Остались только молчание, чужие пожимания плечами и фразы, которые никто так и не договаривал до конца. А теперь в коробке из старой студии лежала пластинка с его почерком на конверте — и с предупреждением, которое Элис уже не могла просто проигнорировать.
Сначала это звучало как обычная студийная запись: кто-то настраивал гитару, бас вступал неровно, кто-то крикнул неразборчиво и следом громко рассмеялся. Элис уже решила, что это чья-то неудачная шутка, но потом заиграла мелодия, которую отец сочинил для неё в детстве. Он называл её «колыбельной для самых упрямых» и играл её по вечерам, когда она не хотела спать.
Эту мелодию знали только они двое. Теперь она звучала в пустом магазине Рида с пластинки, на которой значился тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год.
Дэниел Уорд родился в семьдесят пятом.
Музыка стихла не сразу, а будто ушла на задний план. Сквозь шорох пластинки снова проступил голос отца — записанный, чуть глухой, с тем самым спокойным тоном, от которого Элис в детстве всегда злилась ещё сильнее.
— Если ты слышишь это у Рида, значит, я всё-таки угадал. Прости. Я хотел придумать что-нибудь проще, но у меня, как обычно, не вышло.
Элис крепче сжала край стойки. Отец пропал, когда ей было двенадцать: ушёл на ночную запись, обещал вернуться утром и не вернулся. Его долго искали, потом стали говорить о нём с той осторожной паузой, после которой обычно ничего хорошего не произносят. Элис выросла и почти поверила, что прошлое ничего ей не должно.
Но запись не закончилась.
Пластинка щёлкнула, будто игла перескочила через царапину, и голос отца зазвучал ближе.
— Не зови никого. И когда откроется дверь, постарайся не спорить с первым человеком, который из неё выйдет. Хотя ты всё равно начнёшь.
В подсобке щёлкнул замок. Элис обернулась. Это был не тот сухой щелчок, с которым обычно открывалась служебная дверь. Звук вышел ниже, тяжелее, будто за стеной провернули старый засов. Элис сразу поняла: так не могла звучать маленькая подсобка с коробками и бумажными пакетами. Она позвала мистера Рида, но ответа не последовало. Тогда, обойдя стойку, девушка остановилась у входа в подсобку. Там, где должен был идти узкий коридор с коробками и бумажными пакетами, теперь виднелся переулок: мокрый кирпич, фонарь, афиши, открытая дверь клуба. Музыка доносилась оттуда — живая, не из динамиков.
Из переулка вышел мужчина в фиолетовом узорчатом пиджаке и оранжевых очках. Под мышкой он нёс коробку пластинок и шёл так уверенно, будто точно знал, куда попал. На пороге, правда, споткнулся, крепче прижал коробку к боку и едва не задел плечом ближайший стеллаж.
— Ненавижу служебные входы, — сказал он, выпрямившись. — Всегда выводят куда попало.
Элис молчала. Мужчина посмотрел на неё, потом на проигрыватель в зале.
— Ты поставила последний трек.
— А ты вышел из подсобки, которой там больше нет.
— Временно.
— Подсобки временно нет?
— Так легче думать.
Он заметил чёрный конверт у проигрывателя, и лицо у него стало серьёзнее.
— Ты Элис Уорд.
— Ещё раз скажешь моё имя так, будто мы знакомы, я закрою дверь.
— Не советую. Она может открыться в гораздо менее приятном месте.
— Кто ты такой?
Он поправил очки.
— Джордж.
— Просто Джордж?
— Для первого знакомства хватит.
— Ты знал моего отца?
Джордж посмотрел в сторону переулка. Края прохода дрожали.
— Немного. Я чаще находил его следы, чем его самого.
— Где он?
— Не знаю.
Ответ был неприятный, но честный. Элис почувствовала это и разозлилась: честный человек, который ничего не знает, сейчас был ей ни к чему.
— Тогда зачем ты здесь?
— Эта запись открыла дверь туда, где Дэниел впервые оказался не в своём времени. Если мы сейчас не пойдём, дверь закроется. Следующей можно ждать час, а можно несколько лет. Время редко бывает любезным.
Слова звучали дико, но спорить с ними было трудно: на проигрывателе крутилась пластинка с датой из шестидесятых, из динамиков только что говорил отец, а за служебной дверью шумел другой Лондон.
Из зала снова донёсся голос Дэниела:
— Элис, если рядом с тобой человек в нелепом пиджаке, не верь ему сразу. Но иди за ним.
Джордж обернулся к проигрывателю.
— Нелепом? У твоего отца был жилет с бахромой.
Элис почти улыбнулась, но проход за его спиной уже сужался. Музыка из клуба становилась тише, будто кто-то медленно закрывал дверь.
— Я иду, — сказала она.
— Ты не понимаешь, куда попадёшь.
— В тысяча девятьсот шестьдесят восьмой. Дата на пластинке. И ты сам сказал: не в своём времени.
Джордж вздохнул.
— Неприятно умная.
— Неприятно странный.
Она схватила куртку с крючка и шагнула к нему. В зале всё ещё звучала отцовская мелодия, мистер Рид где-то в глубине магазина гремел ключами, а Элис впервые за много лет не стала ждать, пока другие объяснят ей, что происходит. Объяснений всё равно никогда не хватало.
— Первое правило, — сказал Джордж, входя обратно в переулок. — Ничего не забирай из прошлого и ничего там не оставляй.
— То есть трогать можно?
— Можно. Если не уронишь, не подпишешь, не сломаешь и не решишь прихватить на память.
— Какой щедрый список.
— Я стараюсь начать с простого.
Элис переступила порог. На секунду она ещё видела магазин: стойку, коробку с записями, проигрыватель, где звучала мелодия отца. Потом всё смазалось коротким гитарным аккордом, и под ногами оказался мокрый асфальт.
Лондон тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года оказался теснее и громче, чем она ожидала. Кирпичные стены блестели после дождя, афиши размокали по краям, из двери клуба лился тёплый свет, а внутри кто-то спорил с гитаристом о темпе.
Джордж вышел рядом, прижимая коробку пластинок к груди.
— Добро пожаловать. Только не делай такое лицо.
— Какое?
— Будто хочешь спросить, можно ли всё вернуть обратно.
Элис посмотрела на дверь клуба. Между чужими аккордами снова мелькнула отцовская мелодия.
— Можно?
— Нет.
— Тогда веди.
У входа висела афиша, потемневшая от сырости. Элис почти машинально прочитала крупные имена: Бадди Холли, Ричи Валенс, Биг Боппер. Эти имена не были чем-то невозможным. Они звучали с пластинок у Рида так часто, что давно стали частью привычного магазинного шума.
Она уже хотела пройти дальше, когда заметила внизу короткую приписку:
«Специальный гость — Дэниел Уорд».
Элис остановилась. Не сразу поверила, что прочитала правильно, снова посмотрела на фамилию, потом на дату в углу афиши.
1968.
— Что? — спросил Джордж, едва не налетев на неё.
Элис не обернулась.
— Здесь ошибка.
— Какая?
Она провела пальцами по мокрой бумаге, будто от прикосновения буквы могли стать другими.
— Мой отец родился в семьдесят пятом. Он не мог быть специальным гостем на концерте в шестьдесят восьмом.
Джордж подошёл ближе. На этот раз он не стал шутить. Посмотрел на афишу, на дату, на имя Дэниела Уорда — и лицо у него изменилось.
— Значит, дверь открылась не случайно, — сказал он.
Элис хотела спросить, что это значит, но из клуба ударила гитара. Сначала чужая, резкая, живая, а потом в ней вдруг проступила та самая мелодия — домашняя короткая колыбельная, которую отец играл ей перед сном. В этом шумном клубном звуке она почти не походила на детскую песню, но Элис всё равно узнала её с первой ноты.
За дверью кто-то засмеялся, публика ответила свистом и хлопками. Потом у микрофона прозвучал мужской голос — не запись, не шорох пластинки, не далёкое эхо из магазина, а живой голос, слишком знакомый, чтобы ошибиться:
— Следующая — для тех, кто всё равно не слушает предупреждений.
Элис перестала чувствовать дождь на лице.
— Элис, — тихо сказал Джордж.
Но она уже толкнула дверь и вошла в клуб.