Снимать старый лак — это как снимать с людей маски.
Часто под дешевой политурой прячется благородный дуб.
А бывает, что под толстым слоем краски обнаруживается гнилая сосна.
С людьми всё точно так же.
Именно поэтому я люблю свою работу.
Я реставратор мебели. Моя мастерская — это переоборудованная теплая лоджия, где пахнет воском, скипидаром и стружкой.
А моя жизнь — это бесконечный процесс очистки реальности от чужих наслоений.
— Твой муж скоро в дверь не пролезет от твоей стряпни! — провозгласила моя свекровь, Римма Карловна, материализуясь в прихожей без звонка.
У нее есть ключи «на случай ядерной войны». Но атомная бомба меркнет по сравнению с ее визитами.
Эта фраза — ее фирменный крючок.
Мгновенная манипуляция, призванная сразу поставить меня в позицию оправдывающейся прислуги, которая злонамеренно портит генофонд ее мальчика.
Моему «мальчику», к слову, сорок два. Он носит бороду и руководит отделом логистики.
Но для Риммы Карловны он вечно недокормленный детсадовец.
Она вошла на кухню с видом генерала, инспектирующего захваченную, но еще не зачищенную территорию.
Брезгливо провела пальцем по идеальной столешнице (явно расстроилась, не обнаружив пыли) и тяжело вздохнула.
На плите в это время происходила магия.
В пузатой чугунной утятнице томилась настоящая, густая сборная солянка. Та самая, правильная: с копчеными ребрышками, говяжьей грудинкой, домашней бужениной, каперсами, бочковыми огурчиками и маслинами.
Варево булькало, дышало ароматами копченостей и лаврового листа.
А в духовке доходили румяные, блестящие от сливочного масла расстегаи с рыбой и зеленью.
Но Римму Карловну гастрономическая поэзия не трогала.
Она достала из своей необъятной сумки батарею пластиковых контейнеров.
— Я заберу это варево, — тоном, не терпящим возражений, сообщила она, кивая на утятницу.
— Виталику вреден холестерин. Выбросить у тебя рука не поднимется, а на даче мы с Петром Петровичем собакам скормим. А Виталику я привезла паровые котлеты из брокколи.
Это была старая песня.
Она всегда пыталась экспроприировать мою еду, маскируя банальную жадность заботой о здоровье сына.
В прошлый раз «собакам на дачу» уехал противень с запеченной свиной рулькой.
Судя по тому, как свекровь после этого поправилась, собаки на ее даче ходят на двух ногах и носят ее халаты.
Я просто осталась стоять у входа, скрестив руки на груди.
Я знала, что сейчас начнется вторая часть марлезонского балета.
Дело в том, что Римма Карловна не заметила одну важную деталь.
На нашей просторной кухне, за холодильником, в глубоком «вольтеровском» кресле, которое я как раз закончила перетягивать изумрудным бархатом, сидел человек.
Это был Борис Аркадьевич.
Владелец крупной сети антикварных салонов и, по совместительству, самый важный заказчик моего мужа (Виталик как раз пытался выиграть тендер на перевозку его коллекций).
Борис Аркадьевич заехал ко мне забрать отреставрированные часы екатерининской эпохи.
Человек он был тихий, грузный, интеллигентный до безобразия. И сейчас он с благоговением доедал третью тарелку моей солянки, заедая ее расстегаем.
Из-за холодильника и широкой спинки кресла его действительно не было видно.
А Римму Карловну понесло.
Почувствовав безнаказанность (я же молчу!), она начала хозяйничать.
— И вообще, Лена, — свекровь бесцеремонно полезла в мой кухонный шкафчик, переставляя банки с крупами. — Я тут подумала. Эту квартиру нужно переписать на меня.
Я изогнула бровь.
— Вот как? В честь какого праздника?
— В целях безопасности! — Римма Карловна победно взмахнула половником.
— Виталик твой — тюфяк. Связался с этим идиотом, Борисом Аркадьевичем. Весь город знает, что этот Борис — старый маразматик, который скоро обанкротится со своими деревяшками.
— Виталик вложит семейные деньги в его дурацкий тендер, а тот его кинет. Заберет квартиру за долги! А так — недвижимость у матери, всё в семье.
В углу за холодильником кто-то шумно подавился каперсом.
Я улыбнулась. Улыбкой сытого крокодила.
— Вы, Римма Карловна, прям финансовый аналитик. А я-то думала, вы просто паровые котлеты принесли.
— Я мать! Я предвижу! — не унималась свекровь, увлеченно перекладывая мои горячие расстегаи в свой контейнер.
— Этот Борис Аркадьевич — вор и хам, мне Зинаида из соцзащиты рассказывала. Ему место в тюрьме, а не в бизнесе.
— Виталику надо от него уходить, пока не поздно. Я уже и место ему нашла — у дяди Толи на складе удобрений. Стабильность! А эту вашу антикварную богадельню нужно закрывать.
— Какая интересная аналитика, — раздался вдруг низкий, бархатный, слегка простуженный баритон.
Римма Карловна подпрыгнула так, словно к ней сзади приложили оголенный провод. Половник со звоном выпал из ее рук.
Из-за холодильника медленно, всем своим массивным корпусом, показался Борис Аркадьевич.
В одной руке он держал белоснежную льняную салфетку, которой аккуратно промокал губы, в другой — надкушенный расстегай.
Его глаза, скрытые за толстыми стеклами очков, смотрели на свекровь с непередаваемым академическим интересом.
— Вы... вы кто? — пискнула свекровь, мгновенно растеряв весь свой маршальский апломб.
— Сантехник? Лена, почему у тебя посторонние мужики на кухне жрут, пока муж на работе?!
Я грациозно шагнула вперед:
— Римма Карловна, позвольте представить. Это Борис Аркадьевич. Тот самый старый маразматик, вор, хам и без пяти минут банкрот.
— Борис Аркадьевич, это моя свекровь, Римма Карловна. Специалист по паровой брокколи и переписыванию чужих квартир.
Воздух на кухне мгновенно сгустился и стал тяжелым, словно перед сильной грозой.
Борис Аркадьевич невозмутимо откусил кусок пирожка, прожевал, проглотил и вежливо кивнул:
— Очень приятно. Зинаиде из соцзащиты большой привет.
— Мы с ней, помнится, судились в прошлом году за незаконную перепланировку, которую она в муниципальной квартире устроила. Рад знать, что она до сих пор меня с такой теплотой вспоминает.
Лицо Риммы Карловны начало стремительно менять цвета, проходя все стадии от благородного белого до мутно-бордового, как плохо просушенная морилка.
Она лишь судорожно хватала губами воздух, силясь произнести хоть слово, но голосовые связки ей отказали.
Вся ее напускная забота, вся ее хозяйская спесь осыпалась прямо на глазах, обнажая мелкую, трусливую и очень завистливую суть.
Гнилая сосна во всей красе.
— Леночка, — Борис Аркадьевич повернулся ко мне, словно в комнате больше никого не было. — Солянка — божественна. Расстегаи — выше всяких похвал.
— Знаете, я принял решение по тендеру. Ваш супруг получит контракт.
— Человек, у которого жена готовит такую солянку и умеет так виртуозно сохранять самообладание в присутствии... — он сделал паузу, подбирая слово, — стихийных бедствий, определенно заслуживает доверия в логистике.
Свекровь, наконец, обрела способность двигаться.
Она схватила свою сумку, но в панике забыла про контейнеры.
— Я... мне пора. Утюг не выключила, — пробормотала она и ринулась в коридор с грацией раненого бегемота.
— Римма Карловна, постойте! — крикнула я ей вслед, подхватывая контейнер с зелеными, печальными комочками.
— Вы свои брокколи забыли! Виталику нужен холестерин для мозговой деятельности, так что котлеты везите Петру Петровичу. Ему на складе удобрений нужнее!
Хлопок входной двери был мне ответом.
Борис Аркадьевич посмотрел на оставленные свекровью пустые лотки, потом на меня.
— Лена, а можно мне пару расстегаев с собой вот в эту милую коробочку положить? Жена не поверит, что в наше время еще кто-то так тесто ставит.
— Конечно, Борис Аркадьевич.
Я перекладывала теплую, ароматную выпечку и улыбалась.
Все-таки я очень люблю свою работу.
Снимать старый лак — это искусство.
Но иногда жизнь делает это за тебя, причем так изящно и быстро, что остается только наслаждаться процессом.
И хорошей, правильной едой, которую едят правильные люди.