Я звонила Даше в абсолютно спокойном, даже приподнятом настроении. На плите медленно остывала тяжёлая чугунная сковородка, в которой ещё тихо скворчали остатки масла, а на столе уже выстроились в ровный ряд три пластиковых контейнера с плотно закрытыми красными крышками. Внутри лежали домашние котлеты — те самые, из фермерской индейки, с добавлением тёртого кабачка для мягкости, аккуратно обваленные в панировочных сухарях. Те самые, которые дочь так любила в студенческие годы, когда прибегала голодная с вечерних пар.
Даша съехала к своему Косте всего полтора месяца назад. Я, как правильная, современная мать, клятвенно обещала себе не лезть в их молодую жизнь. Не являться без спроса, не проверять пыль на верхних полках шкафов и не давать советов, пока не попросят. Только вот звонила я всё-таки пару раз в неделю и стабильно передавала домашнюю еду. Ну а что тут такого криминального? Молодые, работают до вечера, ипотеку планируют брать, каждую копейку считают. Когда им готовить?
— Мамуль, привет, всё отлично, — привычно щебетала в трубке дочь. Голос у неё был какой-то запыхавшийся, словно она бежала за автобусом, хотя время близилось к девяти вечера. — Да, на работе завал немного закрыли. Костя тоже хорошо, вон, сидит.
Я уже открыла рот, чтобы сказать про контейнеры, которые собиралась завтра с утра передать с курьером, как вдруг на фоне, где-то из глубины их съёмной однушки, раздался раздражённый мужской голос:
— Опять она со своими котлетами?
Пауза. Тяжёлая, вязкая заминка. В трубке что-то зашуршало, Даша поспешно прикрыла динамик рукой, но я успела уловить её сдавленный, испуганный шёпот:
— Тише ты, я же с мамой разговариваю…
— Да всё, мам, я потом перезвоню, у нас тут стиралка пищит! — скороговоркой выпалила дочь и сбросила вызов. Пошли частые короткие гудки.
В груди стало горячо и как-то подозрительно тесно. Я стояла посреди своей чистой, тихой кухни, смотрела на эти несчастные пластиковые лотки и чувствовала, как к горлу подкатывает жгучая обида.
«Со своими котлетами».
Как будто я им мусор какой-то навязываю. Я же ради них в мясной павильон на другой конец района на автобусе ехала, фарш сама дважды крутила, лук этот проклятый на мелкой тёрке тёрла, чтобы не горчил. А он, значит, нос воротит. Барин нашёлся.
Но обида почти сразу сменилась противной, тревогой. Костя мне с самого начала казался слишком уж уверенным в себе. Смотрел немного свысока, улыбался снисходительно, когда я пыталась шутить за общим столом. Даша рядом с ним постоянно суетилась, заглядывала в глаза, пыталась угадать настроение. И вот теперь этот тон. Раздражённый, властный.
Как он вообще с ней разговаривает, пока никто не слышит? Что значит «опять она»? Он её попрекает моей едой? Или она сама там у плиты убивается, чтобы ему угодить, а он вечно недоволен?
Я тяжело опустилась на табуретку, машинально поправив край скатерти. Просто так проглотить эту ситуацию я не могла. Я не для того растила дочь одна, тянула её на двух работах и экономила на зимних сапогах, чтобы какой-то самоуверенный мальчик на неё покрикивал из-за еды в её же собственном доме. Вернее, в съёмном, но половину аренды-то платит Даша.
Руки действовали быстрее головы. Я сложила контейнеры в плотный пакет с ручками. Завязала двойным узлом. Потом подумала, развязала и добавила ещё литровую банку с домашним лечо — Костя как-то на майских обмолвился, что любит острое. Вот и посмотрим, как он мне в глаза своё недовольство выскажет.
До их квартиры на Бауманской я добиралась около часа. Всю дорогу в вагоне метро я методично накручивала себя, прокручивая в голове худшие сценарии. Стук колёс только отмерял ритм моей тревоги. Вспоминала, как Даша заметно похудела за эти полтора месяца самостоятельной жизни. Как прятала глаза, когда я осторожно спрашивала про их общий бюджет и про то, кто за что платит. Как Костя тогда даже не попытался помочь мне донести тяжёлые сумки от лифта, пока я сама не попросила, стоя в дверях. Мелочи, конечно. Соседка бы сказала, что я придираюсь к парню на ровном месте. Но из таких мелочей и складывается реальная картина. Наверняка он её тиранит по-бытовому. Заставляет всё делать самой, требует идеального порядка, а она терпит, молчит в тряпочку, потому что боится остаться одна.
Вышла из вагона, шагнула в вечернюю московскую суету. Пакет с лотками тяжело оттягивал руку, ручки врезались в пальцы. Я подошла к их подъезду и позвонила в домофон без предупреждения. Пусть думают, что сюрприз.
Пиликнуло не сразу. Прошла минута, потом вторая.
— Кто? — спросил недовольный, хриплый голос Кости.
— Это я, Кость. Открывай, руки уже болят.
В динамике повисло тяжёлое молчание. Потом сухо щёлкнул замок.
Даша открыла дверь, нервно переминаясь с ноги на ногу. На ней была огромная, явно мужская выцветшая футболка, волосы наспех собраны в растрёпанный пучок на макушке. В нос тут же ударил плотный, густой запах жареной картошки, чеснока и горелого масла.
— Мам? Ты чего не предупредила, что приедешь?
Она не смотрела мне в глаза. Встала так, чтобы перегородить проход в коридор.
— Да вот, мимо ехала. Думаю, дай заскочу на пять минут. Привезла вам тут на завтра, — я приподняла шуршащий пакет с красными крышками.
Даша как-то странно дёрнулась, будто я ей не еду принесла.
Из кухни вышел Костя. В руках у него была силиконовая кухонная лопатка, на груди красовался фартук — мой, кстати, подарочный, с дурацкими петухами — и на нём отчётливо виднелись свежие жирные пятна.
— Здрасьте, Елена Николаевна, — хмуро буркнул он, вытирая мокрый лоб тыльной стороной ладони.
Я перешагнула порог, аккуратно отодвинув Дашу плечом. Разулась и уверенно прошла прямо на кухню. То, что я там увидела, заставило меня застыть на месте.
Вся небольшая плита была заставлена сковородками и кастрюлями. В раковине громоздилась настоящая гора грязной посуды: тарелки, миски, какие-то венчики, тёрка. А на узком обеденном столе стояли точно такие же пластиковые контейнеры, как у меня в пакете. Только их было штук восемь. И все полные.
— Это что тут происходит? — медленно спросила я, ставя свой пакет на свободный край стола.
Костя тяжело, с надрывом вздохнул и бросил лопатку на столешницу. Звук получился громким и резким.
— Елена Николаевна, вы только не обижайтесь ради бога. Но я вашу дочь сейчас реально прибью или в больницу отвезу.
Даша испуганно сжалась в коридоре.
— Что ты сказал? — я почувствовала, как внутри снова поднимается слепая волна материнского гнева. Защищать своего ребёнка — это инстинкт.
— Мам, не надо, пожалуйста, — пискнула дочь.
— Нет, надо, Даш! — Костя резко повернулся к ней. — Сил моих больше нет молчать. Елена Николаевна, ваша дочь вторую неделю нормально не спит. Она приходит с работы в восемь вечера, переодевается и встаёт к плите. Я её умоляю каждый день — давай закажем пиццу, давай сварим обычные пельмени, давай я сам макароны по-флотски сделаю, я умею! А она в слёзы: «Мама сказала, что мужика надо кормить домашним и разнообразным, иначе он быстро сбежит». И крутит эти чёртовы котлеты. Вчера до двух ночи лепила сырники. У нас дверца морозилки уже не закрывается!
Я молча переводила взгляд с красного, взвинченного Кости на ссутулившуюся, бледную Дашу.
— Так это ты… ей сказал по телефону? — тихо спросила я, вспомнив фразу, из-за которой сорвалась и приехала.
— Да! Потому что я захожу после душа на кухню, а она снова фарш из холодильника достала. Я уже видеть эту готовку не могу, честное слово. Я просто хочу вечером лежать с ней на диване и смотреть дурацкий сериал, а не слушать, как шипит масло и как она вздыхает от усталости!
Я тяжело опустилась на табуретку. Пакет с моими идеальными индюшиными котлетами глухо стукнулся о ножку стола.
— Даш… — позвала я.
Она несмело прошла на кухню, села напротив меня и закрыла лицо руками. Плечи её мелко затряслись.
— Мам, ну я же не умею так быстро и вкусно, как ты. У меня всё пригорает, разваливается на куски. А ты всегда говорила: путь к сердцу мужчины… Вот я и стараюсь соответствовать. А Костя ругается на меня.
— Я не ругаюсь, я прошу тебя отдохнуть! — рявкнул Костя, но голос его дрогнул, прозвучал беззлобно, скорее с глухим отчаянием. Он подошёл к раковине, открыл ледяную воду и начал ожесточённо тереть губкой пригоревшую сковороду.
Повисла густая тишина, нарушаемая только шумом воды из-под крана.
Я смотрела на свою девочку. На тёмные, залёгшие тени под её глазами. На обожжённый указательный палец, криво замотанный бактерицидным пластырем. И вдруг очень ясно вспомнила себя в двадцать пять лет. Мой муж, Дашин отец, тоже требовал ужины из трёх блюд каждый вечер. А когда я, вымотанная после двойной смены, приносила покупные сосиски, он брезгливо отодвигал тарелку со словами: «Нормальные жёны так мужей не кормят». И я стояла у плиты, резала, варила, пекла, доказывая, что я — нормальная. Доказывала до тех пор, пока он не собрал вещи и не ушёл к женщине, которая вообще не умела готовить, зато умела громко смеяться над его шутками.
И всё это время, все эти годы, я неосознанно транслировала дочери свой собственный давний страх. Вдалбливала ей в голову, что любовь нужно постоянно заслуживать. Отрабатывать горячими супами, чистыми полами и выглаженными рубашками.
Я сама запустила этот изматывающий механизм в её голове. А винила Костю.
Я молча поднялась с табуретки. Взяла свой шуршащий пакет. Открыла его, неторопливо вытащила контейнеры и поставила рядом с Дашиными лотками.
— Значит так, — сказала я ровным, твёрдым голосом. Костя сразу выключил воду и обернулся. Даша подняла на меня заплаканные, испуганные глаза. — Мои котлеты — в морозилку. Хватит вам обоим на неделю. Лечо — к макаронам, Костя сварит. И чтобы я больше не слышала про эту ночную готовку. Завтра после работы идёте в кафе, я скину денег на нормальную пиццу.
— Мам… — неуверенно протянула дочь.
— Всё, Даша. Я поехала, у меня там детектив по телевизору начинается.
Я вышла в тесный коридор, обула туфли, взяла сумку, и плотно прикрыла за собой дверь. На улице всё так же противно моросил мелкий дождь, но дышать мне почему-то стало намного легче. По пути к станции метро я достала телефон, зашла в браузер и без сожаления удалила из закладок кулинарный сайт, с которого собиралась завтра отправить Даше сложный рецепт диетических голубцов. Обойдутся пельменями.
Спасибо за подписку на мой канал и лайк.