Серёжа сказал, что ему скучно, примерно на третьей минуте.
Алёна отложила газету. Июльский парк стоял тихий, почти пустой в послеобеденный час, даже воробьи куда-то подевались от жары. Пруд лежал неподвижно, как зеркало с зеленоватой каймой. На воде плавал тополиный пух, целые островки его, медленные и белые.
— Иди вон к утятам, — сказала Алёна.
— Утят нет. — Серёжа пнул шишку, которая лежала у скамейки. Шишка улетела в воду, тихо плюхнула, пошли круги. — Там только один старый селезень и тот злой.
— Тогда посиди.
— Я уже сидел.
Алёна не стала спорить. Они каждый день ходили сюда, с тех пор как Серёжа приехал на лето, с конца июня. Утром гречка и кефир, потом парк, потом обед, потом снова парк, пока жара не спадёт. Так было при её Николае, и после, когда мужа не стало. Три года уже.
На соседней скамейке, наискосок, сидел пожилой мужчина. Алёна заметила его сразу, ещё когда пришла: держал книгу в двух руках, читал не торопясь, иногда поднимал голову и смотрел на воду. Пиджак на нём был светлый, летний, с маленьким пятном на левом кармане. Книга небольшая, в тёмной обложке.
Серёжа, обойдя скамейку дважды по кругу, остановился и уставился на незнакомца.
— Серёж, — сказала Алёна.
— Я ничего. Просто смотрю.
Мужчина поднял голову. У него было открытое лицо в глубоких морщинах и спокойные серые глаза.
— Рыб ищешь? — спросил он.
— Не. Просто. — Серёжа переступил с ноги на ногу. — А там глубоко?
— Сам не мерял. — Мужчина чуть улыбнулся. — Карась, говорят, есть. По утрам старики с удочками сидят.
— А я налима однажды видел, — вдруг оживился Серёжа. — В деревне у другой бабушки. Он как бревно лежал.
— Налим — серьёзная рыба.
Алёна встала и подошла.
— Вы извините. Он не со зла — просто не умеет молчать.
— Не за что. — Мужчина закрыл книгу не спеша, положил на колени. — Хорошо, когда дети шумят. Тихо только в пустом доме.
Это было сказано просто, без жалобы. Алёна поняла: значит, один.
— Присядьте, — предложил он. — Раз уж стоите.
Алёна секунду помедлила. Скамейка скрипнула, когда она садилась, старое дерево, краска облупилась по краям, проступила ржавчина на болтах. Такие скамейки красили каждую весну, но краска всё равно не держалась дольше лета.
Книга лежала у него на коленях. Алёна скосила взгляд, тёмно-синяя обложка, потёртая по корешку, золотые буквы почти стёрлись.
— Простите. Это не Бунин?
Он посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Бунин. «Тёмные аллеи». Угадали по обложке или знаете?
— По обложке не угадаешь, — сказала Алёна. — Я в библиотеке двадцать три года проработала. На Советской улице, районная. Там такие экземпляры были — сороковых годов ещё. Такой же синий переплёт, такая же золотая надпись.
— В какой библиотеке? — переспросил он.
— Районной. На Советской.
— Как не знать. Я туда за подпиской ходил. — Он протянул руку. — Павел Семёнович.
— Алёна Васильевна.
Серёжа уже ушёл вдоль берега, нашёл засохшую корку хлеба в кармане и кидал уткам маленькими кусочками. Тот самый злой селезень оказался вполне мирным и брал с воды.
— Читаете всё подряд или только Бунина? — спросил Павел Семёнович.
— Всё подряд, — призналась Алёна. — Из библиотеки ушла, только когда ноги совсем. Двенадцать лет уже на пенсии, а всё равно: в автобусе книга, в парке книга. Муж смеялся, говорил — ты и в очереди читаешь.
— Правильный был человек.
— Был, — сказала Алёна. — Три года как.
Тополиный пух плыл по пруду медленно. С другого берега доносились голоса детей, они кричали что-то неразборчивое, видно, нашли себе игру. Запах был особенный: вода, скошенная трава, нагретое дерево скамейки.
Павел Семёнович открыл книгу. Читал он негромко, без нажима, просто как говорят, когда вспоминают что-то нужное:
— «В Ворге, на постоялом дворе, в горнице, бревенчатой, закопчённой, тесной от приезжих мужиков...» Любите прозу или стихи больше?
— Прозу. Хотя — вот странно. — Алёна чуть наклонила голову. — У него «Деревня» — проза, а читаешь и слышишь как стихи.
— Именно. Ритм.
— «Холодный дождик накрапывал над серыми полями», — произнесла она негромко. — Или что-то в таком роде. Могу перепутать слово.
Павел Семёнович посмотрел на неё с неожиданной внимательностью.
— Вы не перепутали, — сказал он. — Слово в слово.
— Нет, там «моросил», а не «накрапывал».
— Там «накрапывал».
Они посмотрели друг на друга и оба засмеялись, коротко, немного удивлённо, как смеются, когда встречают равного там, где не ждали.
— А вы сами из каких краёв? — спросил он немного погодя.
— Я здешняя. Всю жизнь на Советской. Дом семь, третий подъезд.
— Господи. — Он помолчал. — А я на Пролетарской, дом два. Это же за углом от вас.
— За углом, — согласилась Алёна.
— Сколько лет живу там.
— Я тридцать шесть.
Они помолчали. За тридцать шесть лет ни разу не встретились, так бывает, когда живёшь в городе, где всё рядом, но каждый ходит своими тропами.
— История и обществоведение, — сказал он. — Тридцать один год в школе. Вышел на пенсию в восемьдесят третьем. С тех пор только книги и парк.
— Это хорошо, — сказала Алёна. — Книги не пустеют.
— Нет. Не пустеют.
Серёжа вернулся, когда хлеб кончился.
— Бабушка, а кто такой Бунин? — спросил он, устраиваясь на краю скамейки. — Певец?
Алёна не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом поняла: по телевизору недавно пел кто-то с похожей фамилией, вот Серёжа и запутался.
— Писатель, — сказал Павел Семёнович. — Жил давно. Писал про природу, про любовь, про русскую деревню.
— Скучно, наверное, — сказал Серёжа без злобы — просто констатировал.
— Не скучно. — Павел Семёнович открыл книгу. — Хочешь, прочту один абзац? Если скучно — скажи сразу, не обижусь.
Серёжа пожал плечами. Значит, попробуем.
Павел Семёнович нашёл страницу и читал негромко, ровно:
— «Весь день она бродила в тоске по знойным улицам, уходила на огороды, на поля, возвращалась и опять уходила. В прихожей висело его пальто — она останавливалась, прижималась к нему лицом...»
Серёжа слушал. Не перебивал.
— Это про что? — спросил он, когда Павел Семёнович остановился.
— Про то, как скучают по человеку, которого нет рядом.
— А... — Серёжа подумал. — Как бабушка по дедушке?
Алёна не ответила сразу. Смотрела на тополиный пух на воде.
— Примерно, — сказала она наконец.
Павел Семёнович закрыл книгу. Положил рядом на скамейку, аккуратно, как кладут что-то привычно нужное.
С другого берега голоса детей затихли, должно быть, разошлись по домам. Солнце уходило за тополя, тени на воде стали длиннее, синеватыми. Пахло горячим деревом и где-то далеко, скошенной травой.
— Вы завтра придёте сюда? — спросил Павел Семёнович.
Алёна подняла взгляд.
— Мы каждый день приходим. Серёжа у меня до конца июля.
— Я тоже. — Он убрал книгу в сумку — неторопливо, как всегда убирают вещи, к которым привыкли. — Завтра принесу другой том. Если не возражаете.
— Не возражаю.
Серёжа уже бежал к выходу, впереди оказались мальчишки с велосипедом. Алёна встала, одёрнула юбку.
— До завтра, Павел Семёнович.
— До завтра, Алёна Васильевна.
Она шла за Серёжей по аллее, и тополиный пух летел навстречу, тихий, как снег в июле. Впервые за три года у неё не было ощущения, что вечер будет пустым.
На следующий день Алёна пришла немного раньше. Скамейка у пруда была уже занята, Павел Семёнович читал, и на его коленях лежал другой том, потолще.
Он поднял голову, когда она подходила. Подвинулся.
— Принёс «Деревню». Вы правильно вспомнили вчера — там этот отрывок есть. — Он нашёл страницу. — Хотите найти, где именно?
Алёна села. Скамейка опять скрипнула.
— Читайте, — сказала она. — Серёжа опаздывает — пока шнурки завяжет.
— Тогда с самого начала, — сказал Павел Семёнович.
И начал читать, негромко, ровно, глядя иногда на воду между страницами.
Так это и стало их летним ритуалом: Алёна приходила на несколько минут раньше, Павел Семёнович уже был там. Серёжа шёл к уткам, а они читали вслух, по очереди, по абзацу, иногда останавливаясь на каком-нибудь слове. Потом он уезжал к дочери в конце августа, и Алёна ещё долго, уже осенью, ходила к тому же пруду, просто посидеть, послушать тишину.
Вы помните, случалось ли вам найти человека совершенно случайно, на скамейке, в очереди, в поезде, и понять, что именно такого не хватало? Не событие, не перемена, просто голос рядом и книга вслух. Подпишитесь: здесь много таких историй, о людях, которые находили друг друга там, где меньше всего ожидали.