Глава 20. Зал ожидания
Утро пришло в аэропорт не светом, а усталостью.
За стеклянными стенами серело небо. Самолёты стояли на мокром перроне, как огромные неподвижные птицы после долгой ночи. По полосам ползли служебные машины, мигали оранжевые маячки, в лужах отражались холодные огни.
Табло почти восстановили.
Теперь на нём снова были города, рейсы, номера выходов, задержки и время посадки. Только один сектор в правом верхнем углу оставался тёмным. Техники сказали: “Повреждён старый контур”. Кузнецов буркнул: “Старый контур просто наконец устал врать”.
Ника услышала это и запомнила.
Ей казалось, что так можно сказать про всех них.
Они тоже устали.
Врать, молчать, держаться, делать вид, что прошлое можно закрыть дверью без номера.
Ночь никто толком не спал.
Сергея Орлова перевели в закрытое медицинское отделение под охраной. Елену Викторовну положили в соседнюю палату. Данила всё-таки увезли на обследование, где он, по словам Марины, “проиграл медицине с разгромным счётом”. Глеба оставили под наблюдением, потому что он, цитата врача, “говорит слишком много для человека с сотрясением”. Ковальчук провела несколько часов в отдельной комнате с Романенко и внешним следователем, потом вышла оттуда молча и попросила воды.
Анну Лосеву допрашивали до рассвета.
Виктора Морозова и Семёнова вывезли отдельно. Ника видела только, как Виктора провели через служебный коридор. Он шёл спокойно. Даже слишком спокойно. Но, проходя мимо неё, больше не улыбнулся.
Это было маленькой победой.
Не торжественной.
Но настоящей.
К девяти утра в аэропорт привезли Диму.
Ника ждала его в закрытом зале ожидания старого терминала — том самом, где ещё недавно стояли пластиковые кресла, пахло пылью и висела бумажная табличка про пассажиров без багажа. Сейчас помещение отмыли кое-как, поставили охрану, принесли воду, кофе, несколько пледов и коробку с бутербродами, к которым никто почти не притрагивался.
Дима вошёл не сразу.
Сначала в дверях появился сотрудник безопасности. Потом Романенко. И только потом — брат.
Ника встала.
Дима выглядел так, будто за ночь тоже постарел. Вчерашняя куртка, тёмные круги под глазами, сжатые губы. Он остановился у двери и посмотрел на неё.
— Ну? — сказал он.
Одно слово.
Всё в нём.
Где мама? Где отец? Кто я? Почему ты здесь? Почему всё рухнуло? Почему я должен верить кому-то после такого?
Ника подошла к нему.
— Привет.
— Серьёзно?
— Не знаю, что ещё сказать.
Он молчал.
Потом вдруг крепко обнял её.
Так резко, что она не успела приготовиться.
Ника уткнулась лицом ему в плечо и впервые за много часов почувствовала, что не должна никого спасать прямо сейчас. Просто стоит. Просто держит брата. Просто жива.
— Ты пахнешь аэропортом, — пробормотал Дима.
Она почти рассмеялась.
— А ты — электричкой и злостью.
— У меня уважительная причина.
— Знаю.
Он отстранился.
Глаза у него были красные.
— Он здесь?
Ника кивнула.
— Да.
— Видел его?
— Да.
— И?
Она не стала врать.
— Больно.
Дима сжал челюсть.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Значит, не мне одному.
Он прошёл в зал и остановился у окна. Несколько секунд смотрел на перрон, на самолёты, на мокрое утро.
— Я думал, когда увижу его, ударю, — сказал он.
— Всё ещё можешь.
— Ника.
— Что? Я предупредила, что ты можешь.
Он посмотрел на неё, и на секунду в его лице появилось что-то прежнее — младший брат, который одновременно злится и хочет, чтобы она сказала, как правильно.
— А ты?
— Что я?
— Ты ударила?
— Нет.
— Почему?
Ника посмотрела в сторону коридора, за которым находилась медицинская комната.
— Потому что он выглядел так, будто жизнь уже делала это долго и без нас.
Дима отвернулся.
— Не помогай мне его жалеть.
— Не буду.
— И не защищай.
— Не буду.
— И если я скажу ему гадость…
— Скажешь.
— Я ещё не сказал.
— Но скажешь.
Он усмехнулся.
— Ты раздражаешь.
— Семейное.
Слово “семейное” повисло между ними.
Дима сразу перестал улыбаться.
— Я семейный? — спросил он.
Ника почувствовала, как внутри снова сжалось.
— Да.
— По крови?
— Мы пока не знаем всех деталей.
— Значит, опять “не знаем”.
— Да. Но теперь это не будет тайной. Проверят документы. Сделают экспертизы. Расшифруют список. И ты будешь знать всё.
— А если окажется, что я не их сын?
— Тогда они всё равно твои родители. Но ты сам решишь, как с этим жить.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Я боюсь хотеть правду.
— Я тоже.
— Но надо?
Ника посмотрела на него.
— Надо. Потому что иначе за нас опять кто-то всё решит.
Дима кивнул.
Не уверенно.
Но кивнул.
В комнату вошёл Сергей Орлов.
Не сам — его привезли в кресле. Он был слишком слаб, чтобы идти долго, но настоял, что хочет сидеть, а не лежать. Медик рядом недовольно следила за капельницей. Романенко вошёл следом и остался у двери.
Сергей остановился в нескольких метрах от Димы.
Они смотрели друг на друга.
Ника вдруг поняла, что не имеет права вмешиваться.
Ни словом.
Ни жестом.
Дима должен был встретиться с отцом сам.
— Привет, — сказал Сергей.
Голос у него был хриплый.
Дима усмехнулся.
— Серьёзно?
Ника почти улыбнулась.
Та же первая реакция.
Сергей кивнул.
— Плохое начало.
— Очень.
— Я не знаю, с чего начать.
— А ты попробуй не с оправданий.
Сергей помолчал.
— Я жив.
Дима резко выдохнул.
— Вот это я уже понял.
— Я не ушёл от вас сам.
— Это тоже сказали.
— Но я не сделал достаточно, чтобы вернуться.
Дима не ответил.
Сергей продолжил:
— Я пытался. Иногда. Слабо. Глупо. Опасно. Иногда сдавался. Иногда думал, что если останусь там, где меня держат, вы хотя бы будете живы. Иногда это было правдой. Иногда — трусостью.
Ника посмотрела на него.
Он говорил не как герой.
И не как человек, который пришёл требовать прощения.
Он говорил как отец, у которого забрали семь лет, но это не освобождало его от ответственности за то, что он в эти семь лет сделал и чего не сделал.
Дима сжал руки в кулаки.
— Я ждал тебя на хоккей.
Сергей закрыл глаза.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Ты не сидел на диване с выключенным телевизором и не делал вид, что тебе всё равно.
— Нет.
— Я потом сказал всем, что мне вообще хоккей не нравится.
— Прости.
— Не надо.
— Хорошо.
Дима посмотрел на него зло.
— Ты всё время говоришь “хорошо”.
— Потому что боюсь сказать не то.
— Ты уже семь лет ничего не говорил. Хуже не будет.
Сергей вздрогнул.
И принял.
— Я виноват перед тобой.
— Даже если тебя держали?
— Да.
— Даже если ты нас защищал?
— Да.
— Даже если всё сложно?
— Особенно если всё сложно.
Дима отвернулся к окну.
Несколько секунд молчал.
Потом спросил:
— Я твой сын?
Сергей ответил так же быстро, как ночью по телефону:
— Да.
— Если экспертиза скажет другое?
— Тогда экспертиза скажет про кровь. А я говорю про себя.
— Удобно.
— Нет. Больно. Но правда.
Дима резко повернулся:
— Ты не имеешь права просто прийти и опять быть отцом.
— Знаю.
— Не знаешь.
— Тогда научусь.
— У меня может не быть желания тебя учить.
Сергей кивнул.
— Значит, буду ждать.
Дима посмотрел на него долго.
Потом сказал:
— Я пока не обниму.
Сергей опустил глаза.
— Понимаю.
— И не называй меня “сынок”.
— Хорошо.
— И не смей исчезать, пока я злюсь.
Сергей поднял глаза.
Дима сжал губы.
— Я серьёзно. Не смей опять исчезать, не дождавшись, пока я решу, что с тобой делать.
У Сергея дрогнуло лицо.
— Не исчезну.
— Вот это уже обещание.
— Да.
— Если нарушишь, я сам тебя найду.
Ника тихо сказала:
— Найдёт.
Дима бросил на неё взгляд.
— Не вмешивайся.
— Молчу.
Сергей впервые за утро почти улыбнулся.
Не радостно.
Но живо.
Елена Викторовна вошла через несколько минут. Медики не хотели отпускать её из палаты, но она сказала такую фразу, после которой даже врач махнула рукой: “Я двадцать два года пыталась удержать эту семью на лжи, теперь хотя бы на правде посижу”.
Она увидела Диму и остановилась.
— Мам, — сказал он.
В этом слове было столько всего, что Елена заплакала сразу.
Он подошёл к ней сам.
Не спрашивая.
Обнял.
Она прижала его к себе так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если ослабить руки.
— Я не знаю, кто я, — сказал он ей в плечо.
— Ты мой мальчик.
— Это не ответ.
— Это первый ответ, — сказала она. — Остальные найдём.
Он заплакал.
Ника отвернулась.
Не потому, что не хотела видеть.
Потому что иногда чужие слёзы нужно не рассматривать, а охранять.
Сергей сидел рядом и смотрел на них. Потом тихо опустил голову.
Елена подняла глаза на него.
Между ними снова было свободное кресло.
Дима заметил.
— Вы что, будете теперь как в плохом сериале? Сидеть, страдать и смотреть друг на друга через мебель?
Ника прыснула.
Елена сквозь слёзы почти улыбнулась.
Сергей растерянно посмотрел на сына.
— Мы не знаем, как…
— Никто не знает, — перебил Дима. — Но я только приехал, не заставляйте меня быть самым взрослым.
Ника сказала:
— Поздно. Сегодня по графику ты.
— Отлично. Ненавижу графики.
Он сел на то самое пустое кресло между родителями.
Сергей и Елена посмотрели на него.
Дима откинулся на спинку.
— Всё. Мост построен. Временный. Не радуйтесь.
Елена закрыла рот ладонью.
Сергей смотрел на сына так, будто боялся моргнуть.
Ника почувствовала, как в груди впервые за сутки стало не только больно.
Всё ещё больно.
Но не только.
К полудню пришли первые результаты расшифровки AM-17.
Романенко собрал их в отдельной комнате. Присутствовали внешняя следовательница, Марина, Данил — которого всё-таки привезли в кресле после обследования, Ковальчук, Сергей, Ника и Анна Лосева. Елену и Диму не позвали: им нужно было время, и Романенко впервые за день проявил почти такт.
Глеб пытался прийти тоже, но Ковальчук остановила его одной фразой:
— Зайцев, если вы встанете, я внесу вас в список не пострадавших, а самонадеянных.
Он остался.
Список семей лежал на столе.
Не весь. Только расшифрованный фрагмент. Но его хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжёлым.
Фамилии.
Даты.
Роддома.
Коды.
Архивные связки.
Дети, чьи записи меняли, дублировали, переносили, исправляли задним числом.
Семьи, которым говорили “ошибка”.
Матери, которым говорили “умер”.
Отцы, которым говорили “не лезьте”.
Ника увидела фамилию Орловых.
Рядом — пометка:
“Использована как контрольная чистая линия. Подмена не завершена. Ребёнок сохранён в семье.”
Она долго смотрела на эту строку.
Подмена не завершена.
Ребёнок сохранён.
Ребёнок — это она.
Не история.
Не дело.
Не пункт.
Она.
Рядом была запись по Диме:
“Дублирование внутреннего кода. Фактическое родство требует проверки. Ребёнок оставлен в семье Орловых по решению С. О.”
Сергей тихо сказал:
— Я не знал наверняка.
Ника посмотрела на него.
— Но оставил.
— Он уже был наш.
Она кивнула.
Потом взгляд Романенко остановился на другой строке.
— Лосева Анна. Девочка. Запись о смерти ложная. Перемещение через семью…
Он замолчал.
Ковальчук стояла очень прямо.
Слишком прямо.
— Читайте, — сказала она.
Романенко поднял глаза.
— Через семью Ковальчук. Но не Татьяна Игоревна.
Она побледнела.
— Что?
— Фамилия начинается “Ков”, но дальше восстановилось: Ковалёвы. Не Ковальчук.
Татьяна Игоревна закрыла глаза.
На лице у неё одновременно появились облегчение и такое горе, что Ника поняла: облегчение тоже может ранить.
Её дочь всё ещё считалась умершей.
И никакой список пока не вернул её.
Ковальчук тихо спросила:
— Моя?
Романенко посмотрел дальше.
— По вашей дочери есть отдельная строка. Запись о смерти… подтверждена. Ошибок не найдено.
Она кивнула.
Один раз.
Очень медленно.
— Понятно.
Глеба не было в комнате, и хорошо. Он бы не знал, что сказать. Никто не знал.
Анна Лосева сжала край стола.
— Ковалёвы кто?
— Семья из Ярославля, — ответил Романенко. — Оформление закрытое. Дальше нужна официальная проверка. Девочка могла вырасти под другим именем.
Анна не заплакала.
Только села.
— Жива? — спросила она.
— Есть вероятность.
— Не говорите так.
— Как?
— “Есть вероятность”. Скажите человечески.
Романенко помолчал.
— Возможно, ваша дочь жива.
Анна закрыла глаза.
На этот раз слёзы пошли.
Ника смотрела на неё и вдруг поняла, что у правды нет справедливого распределения. Одному она возвращает отца. Другому подтверждает смерть. Третьему даёт надежду, которая может завтра оказаться новой пыткой.
Ковальчук вышла из комнаты первой.
Ника догнала её в коридоре.
— Татьяна Игоревна.
— Не надо.
— Я ничего не скажу.
— Тогда зачем пришли?
Ника остановилась рядом.
— Постою.
Ковальчук посмотрела на неё.
Лицо у неё было жёсткое, но глаза красные.
— Вы странная девочка, Орлова.
— Мне сегодня часто это говорили.
— Я всю ночь думала, что, может быть, моя дочь жива. Это было ужасно. И прекрасно. А теперь… теперь я снова знаю, что она умерла. И чувствую облегчение. Потому что не надо искать. И ненавижу себя за это облегчение.
Ника молчала.
— Ничего не скажете?
— Нет.
— Умнеете.
— Пытаюсь.
Ковальчук посмотрела в окно на перрон.
— Вы не обязаны вытаскивать всех.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Но запомните. Иначе станете как ваш отец. Хорошим человеком, который решил, что должен вернуться за всеми.
Ника тихо спросила:
— Это плохо?
— Это смертельно.
Они стояли рядом.
Потом Ковальчук сказала:
— Я останусь в смене.
— Сегодня?
— Нет. Сегодня я пойду домой и впервые за много лет достану коробку с её вещами. А потом вернусь.
— Зачем?
— Потому что кто-то же должен следить, чтобы Зайцев не героизировался.
Ника улыбнулась.
— Это важная работа.
— Очень.
К вечеру аэропорт почти вернулся к обычной жизни.
“Почти” было ключевым словом.
В служебных коридорах появились внешние проверяющие. Старый архив опечатали. Технический блок табло закрыли. Временную комнату ожидания тоже опечатали, но Нике казалось, что эта комната ещё долго будет существовать у неё внутри: стеклянная перегородка, старая стойка, отец в кресле, Виктор с пультом, Данил у панели, фраза “я просто стою между тобой и моей дочерью”.
Сергей должен был провести ночь в медблоке.
Елена — тоже.
Диму поселили рядом под охраной. Он сказал, что чувствует себя “как в плохом санатории для свидетелей”, и Ника впервые за сутки рассмеялась без слёз.
Данила увозили в больницу на полноценное обследование.
Он был недоволен.
Марина была непреклонна.
— Я могу завтра дать показания из аэропорта, — говорил он.
— Завтра ты дашь показания из палаты.
— Это неудобно.
— Для кого?
— Для всех.
— Нет. Для твоего упрямства.
Ника подошла к ним у служебного выхода.
Данил сидел в кресле, уже в куртке, которую ему кто-то принёс. Скула заклеена пластырем, лицо усталое, но взгляд ясный.
— Уезжаете? — спросила Ника.
— Меня вывозят.
Марина сухо сказала:
— Он драматизирует.
— Он умеет.
Данил посмотрел на Нику.
— Вы как?
— Не знаю.
— Честно.
— А вы?
— Тоже.
Марина посмотрела на них обоих.
— Удивительный диалог. Очень содержательный.
Ника улыбнулась.
— Нам достаточно.
Марина подняла брови, но ничего не сказала.
Она отошла поговорить с медиком, оставив их на несколько минут.
Данил посмотрел в сторону пассажирского зала.
— Ваш первый рабочий день получился нестандартным.
— Думаете, испытательный срок зачтут?
— Если нет, я напишу рекомендацию.
— “Склонна вскрывать архивные заговоры, спорить с руководством и бегать за подозреваемыми”?
— “Не оставляет пассажиров без сопровождения”.
Ника тихо рассмеялась.
Потом стало тише.
— Данил.
— Да?
— Вы ведь теперь тоже не сможете просто вернуться к прежней работе.
Он посмотрел на неё.
— Нет.
— И что будете делать?
— Давать показания. Лечиться. Учиться ходить не только через боль.
Она кивнула.
— Хороший план.
— Непривычный.
— Но хороший.
Он помолчал.
— А вы?
Ника посмотрела на зал ожидания за стеклом. На людей, которые смотрели на табло, искали свои рейсы, радовались, злились, обнимались, опаздывали, возвращались.
— Не знаю. Сначала семья. Потом Дима. Потом мама. Потом отец. Потом список. Потом, наверное, работа.
— Здесь?
— Не знаю.
— Аэропорт не самое спокойное место.
— Я заметила.
— Но вы странно ему подходите.
— Это комплимент?
— Да.
Она посмотрела на него с удивлением.
— Вы учитесь.
— Пытаюсь.
Между ними снова появилась пауза.
На этот раз не тяжёлая.
Просто настоящая.
Ника тихо сказала:
— Я не знаю, что между нами.
Данил не стал делать вид, что не понял.
— Я тоже.
— Сейчас не время.
— Да.
— У меня семья развалилась и собирается заново. У вас травмы, вина, больница и Марина, которая вас, кажется, всё ещё очень хорошо знает.
Он чуть улыбнулся.
— Марина меня знает лучше, чем мне удобно.
— А я вас почти не знаю.
— Вы видели худшие фрагменты.
— Это не то же самое.
— Нет.
Она кивнула.
— Значит, не будем торопиться.
— Не будем.
Марина вернулась.
— Всё. Лирика закончена. Машина ждёт.
Данил посмотрел на Нику.
— Я позвоню?
Она вдруг почувствовала, как это просто.
Не обещание любви.
Не драматическое “я вернусь”.
Просто вопрос.
Можно ли продолжить разговор, когда аэропорт перестанет гореть под ногами.
— Позвоните, — сказала она.
Он кивнул.
— Хорошо.
Марина повезла его к выходу.
Ника смотрела вслед.
Потом Марина вдруг остановилась, обернулась и сказала:
— Ника.
— Да?
— Не исчезайте из этой истории, когда начнутся протоколы. Они будут длинные, скучные и грязные. Но вы нужны.
— Я не исчезну.
Марина посмотрела на неё внимательно.
— Верю.
И увезла Данила.
Ника осталась у стеклянной стены одна.
Не совсем одна.
За соседней дверью были родители. Дима. Романенко. Ковальчук. Глеб. Анна. Список. Следователи. Вся та жизнь, которая ещё вчера не существовала.
Но в эту минуту она была одна достаточно, чтобы наконец почувствовать усталость.
Она села в кресло у окна.
Зал ожидания был почти пустой. Старый сектор пока закрыли для пассажиров, но один ряд кресел оставили. Ника выбрала среднее, положила телефон на колени и посмотрела на табло.
Рейсы восстанавливались.
Некоторые задерживались.
Некоторые отменили.
Некоторые перенесли на утро.
Она подумала, что жизнь работает примерно так же. Не всё можно вернуть по расписанию. Не все прилетают вовремя. Не всех встречают у выхода. Иногда человек выходит через семь лет, слабый, виноватый и живой, и ты не знаешь, обнять его или отвернуться.
Иногда оба варианта правдивы.
Телефон завибрировал.
Ника вздрогнула.
Но это было не неизвестное сообщение.
Дима:
“Мама спит. Отец тоже вроде. Я не сплю. Ты где?”
Ника ответила:
“В зале ожидания.”
Дима:
“Символично.”
Она улыбнулась.
“Иди спать.”
“Сама иди.”
“Я старшая.”
“А я теперь травмированный семейными тайнами. Мне можно спорить.”
Ника тихо рассмеялась.
“Ладно. Через пять минут приду.”
“Не через семь лет.”
Она закрыла глаза.
Больно.
Но уже можно было выдержать.
“Не через семь лет.”
Она отправила сообщение и убрала телефон.
Через несколько минут рядом кто-то сел.
Ника открыла глаза.
Это был Сергей.
Без кресла. С капельницей на стойке и недовольным медиком вдалеке, которая явно проиграла очередной короткий бой.
— Тебе нельзя ходить, — сказала Ника.
— Знаю.
— Семейное.
— Похоже.
Они сидели рядом и смотрели на табло.
Несколько секунд молчали.
Потом Сергей сказал:
— Я не буду просить прощения сейчас.
Ника повернулась.
Он смотрел вперёд.
— Почему?
— Потому что это будет просьба облегчить мне боль. А я пока не имею права.
Она молчала.
— Я буду отвечать, — сказал он. — На всё. Даже если ты спросишь одно и то же сто раз. Даже если Дима будет кричать. Даже если Лена не сможет смотреть на меня. Я не исчезну. Это всё, что я могу обещать честно.
Ника смотрела на его профиль.
Постаревший.
Чужой.
Родной.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она.
— Знаю.
— Не говори “знаю”.
Он кивнул.
— Хорошо.
Она почти улыбнулась.
— И “хорошо” тоже пока бесит.
— Тогда буду молчать.
— Молчать тоже не советую.
Сергей тихо усмехнулся.
— Сложная инструкция.
— Привыкай.
Он посмотрел на неё.
— Ты выросла.
— За сутки?
— За семь лет. Просто я пропустил.
Ника отвернулась к табло.
Слова попали слишком глубоко.
— Да, — сказала она. — Пропустил.
Он принял.
— Расскажешь мне потом?
— Что?
— Как ты жила.
Она подумала.
— Не сразу.
— Когда сможешь.
— И ты расскажешь.
— Да.
— Не героическую версию.
— Никакой героической нет.
— Хорошо.
Он осторожно улыбнулся.
— Это слово тебе тоже можно?
— Мне можно всё. Я сегодня главный пострадавший сотрудник первого дня.
— Справедливо.
Они снова замолчали.
Через стекло было видно, как в дальнем конце зала женщина обнимала мужчину с маленьким чемоданом. Он, видимо, только прилетел. Она смеялась и плакала одновременно. Рядом ребёнок тянул его за рукав.
Кто-то вышел к встречающим.
Ника смотрела на них и вдруг поняла, что больше не ненавидит это место.
Аэропорт забрал у них многое.
Но он же вернул.
Не так, как надо.
Не вовремя.
Не без боли.
Но вернул.
На табло появилась новая строка:
РЕЙС НА РИГУ — ПОСАДКА ОТКРЫТА
Ника машинально прочитала и подумала: где-то люди сейчас просто летят домой. Без архивов, без подмен, без старых протоколов. Просто домой.
Сергей проследил за её взглядом.
— Хочешь уехать?
Она не сразу ответила.
— Иногда.
— И сейчас?
Ника посмотрела на тёмный сектор табло, который всё ещё не работал.
— Нет. Сейчас я хочу дождаться, пока всё покажет правильно.
Сергей кивнул.
— Я подожду с тобой.
Она не ответила.
Но не попросила его уйти.
Через несколько минут в зал вошёл Дима.
— Вот вы где, — сказал он. — Все спят, а вы тут драматично сидите у табло.
Ника посмотрела на него.
— Ты тоже не спишь.
— Я контролирую, чтобы никто не исчез.
Он сел с другой стороны от Ники.
Теперь она оказалась между отцом и братом.
Дима скосил взгляд на Сергея.
— Я всё ещё злюсь.
— Я помню, — сказал Сергей.
— Просто уточняю.
— Спасибо.
— Но сидеть можно.
Сергей кивнул.
— Спасибо.
Дима посмотрел на табло.
— Рига. Прикольно. Далеко?
Ника усмехнулась.
— Не сейчас.
— Да я просто спросил.
Они сидели втроём.
Не как счастливая семья.
Не как люди, у которых всё наладилось.
А как пассажиры после долгой задержки, которым наконец сказали: рейс не отменён. Просто вылет будет позже.
Ника подумала, что, наверное, так и выглядит надежда в реальной жизни.
Не яркий свет.
Не музыка.
Не объятия на фоне рассвета.
А старые кресла в закрытом зале ожидания, отец, которого ещё не простили, брат, который всё ещё злится, и табло, на котором постепенно возвращаются строки.
Через несколько минут Дима тихо спросил:
— Ник.
— Что?
— Мы правда будем всё узнавать? До конца?
Она посмотрела на Сергея.
Потом на брата.
— Да.
— Даже если будет плохо?
— Особенно если будет плохо.
Дима кивнул.
— Тогда ладно.
Сергей посмотрел на них обоих.
— Я помогу.
Дима сразу сказал:
— Не командовать.
— Не буду.
Ника добавила:
— Не молчать.
— Не буду.
Дима:
— Не исчезать.
Сергей закрыл глаза.
— Не буду.
Три обещания.
Маленьких.
Но других у них пока не было.
За стеклом начало светлеть сильнее. По перрону медленно двигался самолёт. Где-то объявили посадку. Люди в основном зале поднялись, взяли сумки, пошли к выходам.
Жизнь продолжалась.
Не потому, что всё стало хорошо.
А потому что она всегда продолжалась — даже когда кто-то не выходил к встречающим, даже когда гасло табло, даже когда правда приходила слишком поздно.
Ника встала.
— Пойдёмте.
Дима поднял голову.
— Куда?
— К маме. Потом поспим. Потом допросы. Потом будем думать, что дальше.
— Звучит ужасно.
— Зато честно.
Сергей попытался подняться. Дима машинально подал ему руку, потом будто сам испугался своего движения.
Сергей тоже замер.
Ника ничего не сказала.
Дима раздражённо выдохнул:
— Ну? Вставай уже. Я передумать могу.
Сергей взял его руку.
Поднялся.
Медленно.
Тяжело.
Но поднялся.
Ника пошла рядом.
И в этот момент табло над залом мигнуло.
Тёмный сектор ожил.
Сначала появились помехи.
Потом пустая строка.
Потом обычный системный текст:
ВСЕ НАПРАВЛЕНИЯ ОТОБРАЖАЮТСЯ КОРРЕКТНО
Дима посмотрел вверх.
— Ну вот. Даже эта штука разобралась.
Ника улыбнулась.
— Нам бы так.
Сергей тихо сказал:
— Разберёмся.
Ника посмотрела на него.
— Не обещай слишком быстро.
Он кивнул.
— Попробуем.
Вот это слово ей понравилось больше.
Они вышли из старого зала ожидания в служебный коридор.
Позади остались кресла, пустая стойка регистрации, стеклянная перегородка и табло, которое наконец перестало врать.
Впереди были допросы, больница, тяжёлые разговоры, список семей, поиски дочери Анны Лосевой и долгая дорога к тому, что никто из них пока не называл прощением.
Но Ника больше не шла одна.
Аэропорт шумел вокруг.
Рейсы отправлялись.
Люди возвращались.
И где-то среди этого большого холодного утра семья Орловых, вся в трещинах и следах старой боли, впервые за семь лет вышла из зоны ожидания.
Читайте также:
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Если история вас зацепила — поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, как вы думаете, что будет дальше. Ваши отклики помогают истории продолжаться.