Глава 17. Последняя стойка регистрации
Машина неслась обратно к аэропорту, и Нике казалось, что дорога стала длиннее.
Туда они ехали в темноту, к старому санаторию, к С-4, к возможной матери, возможному отцу, возможной правде. Обратно ехали уже не к возможному. Обратно они ехали к месту, где всё началось, и теперь Ника понимала: аэропорт не отпускал не только пассажиров.
Он держал всех.
Семь лет.
Маму, которая ждала у зоны прилёта.
Данила, который каждую смену ходил по тем же коридорам, где однажды сделал не тот выбор.
Марину, которая построила карьеру поверх поддельной подписи.
Ковальчук, которая знала больше, чем могла сказать.
Глеба, который в первый же день знакомства с Никой получил удар по голове, потому что не хотел, чтобы её сделали виноватой.
И Сергея Орлова.
Живого.
Не вышедшего.
Снова увезённого.
Ника смотрела на сообщение с номера Данила:
“Не приезжайте.”
Всего два слова.
Их можно было бы принять за заботу.
Можно было бы — если не знать Данила.
Он никогда не тратил слова просто так. Если написал “не приезжайте”, значит, уже был там, куда ехать нельзя.
И именно поэтому нужно было ехать.
Марина сидела впереди, рядом с водителем. Она всё время звонила Данилу. Снова и снова. Звонок шёл, потом сбрасывался. Иногда сразу. Иногда после третьего гудка.
— Он не отвечает, — сказала Ника.
— Я вижу.
— Значит, не может.
— Или не хочет.
— Вы сами в это верите?
Марина не ответила.
Елена Викторовна сидела рядом с Никой на заднем сиденье. Слабая, бледная, но уже не такая потерянная. Когда они выезжали из С-4, сотрудник дал ей плед. Она держала его на плечах, как больничное одеяло, и всё время смотрела в окно.
— Он всегда так делал, — тихо сказала она.
Ника повернулась.
— Кто?
— Сергей. Если думал, что нам опасно, говорил: “Оставайтесь дома”. И уходил один.
— Это не повод.
— Я знаю.
— Он мог всё рассказать.
— Мог.
— Мог не исчезать.
Мать посмотрела на неё.
— Возможно.
Ника ждала, что она снова начнёт защищать его. Скажет: “Он не мог иначе”. Или: “Ты не понимаешь”. Или: “Он спасал нас”.
Но Елена Викторовна сказала другое:
— Если мы его найдём, я тоже спрошу, почему он решил за нас.
Ника почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.
Не прощение.
Нет.
Но рядом с болью появилось что-то ещё. Маленькое, хрупкое, почти невозможное: они с матерью впервые за много лет были не по разные стороны молчания.
Романенко вышел на связь из первой машины:
— Получил подтверждение. В старом терминале легли камеры на участке между медблоком и архивным переходом. Семёнов исчез в этот промежуток. Астахов тоже. По пропускам — ноль. Значит, использовали старый ручной доступ.
— Кто остался в аэропорту? — спросила Марина.
— Ковальчук, Глеб, два сотрудника у папки, внешняя группа уже на подъезде. Но если Данил пошёл в старую комнату ожидания, камеры там не работают с реконструкции.
Ника взяла рацию.
— Почему их не починили?
В динамике раздался короткий смешок Романенко.
— Потому что официально эта зона не используется.
— А неофициально?
— Сегодня мы выясняем, что неофициально в аэропорту использовалось слишком много всего.
Марина повернулась к Нике.
— Комната временного ожидания находилась рядом со старой ручной стойкой регистрации. До цифровой реконструкции туда отправляли пассажиров, у которых были проблемы с документами или багажом.
— Пассажиров без багажа.
— Да.
— Там мог выйти Виктор Морозов под именем Ильи?
— Если у него был доступ к ручной отметке выхода — да.
Елена Викторовна тихо спросила:
— И Сергей это понял?
Марина посмотрела на неё через плечо.
— Возможно. Если он видел Морозова до сбоя и после. Или если Морозов, настоящий Илья, сказал ему что-то.
— А Данил?
Ника сама ответила:
— Данил думал, что спас Илью.
— А если спас Виктора? — спросила мать.
В машине стало тихо.
Ника представила, как это могло случиться.
Дым.
Сирена.
Паника.
Данил открывает переход кодом Сергея Орлова.
Видит человека без сознания.
Выносит.
Думает — Морозов.
А потом этот человек исчезает из системы как пассажир, который “покинул аэропорт”.
Если это был Виктор, то Данил спас не свидетеля.
Он спас человека, который потом держал Сергея Орлова семь лет.
И если Данил это вспомнил сейчас…
Ника закрыла глаза.
Он пошёл не просто за правдой.
Он пошёл туда, где его вина могла стать окончательной.
— Быстрее, — сказала она.
Водитель ничего не ответил, но машина ускорилась.
Когда они подъехали к аэропорту, было уже почти темно. Терминал сиял холодным светом, будто ничего не случилось. На подъездной дороге стояли такси, автобусы, служебные машины. Пассажиры курили у входа, кто-то ругался по телефону, кто-то тащил чемодан с отломанным колесом.
Обычный вечер.
Чужие рейсы.
Чужие планы.
Чужие задержки.
Ника вышла из машины и сразу почувствовала запах аэропорта: мокрый асфальт, выхлоп, кофе, стекло, металл, человеческая усталость.
Романенко уже ждал их у служебного входа.
— Елену Викторовну — в медпункт под охрану.
— Нет, — сказала Ника.
Мать положила руку ей на плечо.
— Я пойду туда.
— Мам…
— Ника, я едва стою. Если пойду с тобой, ты будешь смотреть на меня, а не вперёд.
— Я не хочу оставлять тебя.
— Я тоже не хотела оставлять тебя в той истории. Но теперь уже поздно делать вид, что страх — хороший советчик.
Ника посмотрела на неё.
Елена Викторовна слабо улыбнулась.
— Иди. Найди его. Обоих.
Ника обняла мать.
Коротко.
Неловко.
Слишком сильно.
Мать прижала её к себе на секунду и прошептала:
— Ты моя. Слышишь? Что бы они ни написали.
Ника закрыла глаза.
— Слышу.
Елену увели двое сотрудников.
Ника повернулась к Романенко.
— Где Ковальчук?
— У медпункта. Папка теперь под контролем внешней группы. Глеб всё ещё пытается изображать полезного, но врач его ненавидит. Это хороший признак.
— Семёнов?
— Не найден.
— Анна?
— В отдельной комнате под охраной. Её допрашивают. Она подтвердила Виктора Морозова, но говорит, что не знает, кто из действующих сотрудников ему помогает сейчас.
Марина тихо сказала:
— Семёнов.
Романенко кивнул.
— Скорее всего. Но Семёнов мог быть не один.
Они вошли через служебный коридор.
На этот раз Ника шла не как новенькая сотрудница, которая боялась потерять пропуск.
Она шла как человек, которого больше нельзя было выгнать из собственной истории.
Коридоры аэропорта вечером казались другими. Утром они были чужими и строгими. Теперь — почти знакомыми. Серые стены, запах пластика, кофе из автомата, рации, торопливые шаги. Только за каждым поворотом Ника теперь видела не служебную зону, а слой прошлого.
Вот здесь она впервые спорила с Данилом.
Там — стояла с посадочным талоном Сомова.
Там — узнала, что её привели в аэропорт не случайно.
И где-то впереди Данил сейчас мог стоять перед дверью, которую боялся открыть семь лет.
— Старая ручная стойка регистрации находится за этим сектором, — сказала Марина, показывая на узкий проход. — После реконструкции её закрыли гипсокартоном со стороны пассажирской зоны, но со служебной стороны проход остался.
— Зачем? — спросила Ника.
— Чтобы иметь доступ к коммуникациям.
Романенко хмыкнул.
— Любимая фраза строителей всех тайн.
Они свернули в коридор, где свет был слабее. Здесь уже не слышалось пассажирских объявлений. Только гул вентиляции и далёкий шум терминала, будто аэропорт разговаривал сам с собой за стенами.
На полу появились старые направляющие полосы — выцветшие, почти стёртые. На стене висела табличка:
“Ручная регистрация / временное ожидание”
Стрелка указывала в тупик.
— Здесь? — спросила Ника.
Марина кивнула.
— Дальше была стойка.
Романенко поднял руку, останавливая всех.
На полу лежала карта доступа.
Ника сразу узнала.
Металлическая карта Данила.
Та, которую он дал ей перед поездкой в С-4.
Только эта была другая.
Такая же по форме, но с другим номером.
— У него была вторая? — спросила Ника.
Марина наклонилась, не трогая.
— Нет. Это старая карта Сергея Орлова.
Ника почувствовала, как сердце ударило сильнее.
— Отца?
— Да. Я видела такие. У каждого ответственного был свой физический код.
Романенко достал перчатки, поднял карту и показал Нике.
На потемневшей металлической поверхности были выбиты буквы:
С.О.
Сергей Орлов был здесь.
Или кто-то хотел, чтобы они так подумали.
В конце коридора стояла дверь.
Обычная серая дверь с матовым стеклом, за которым горел слабый жёлтый свет. На стекле белыми буквами было написано:
“ВРЕМЕННОЕ ОЖИДАНИЕ”
Ниже — старая бумажная табличка, приклеенная изнутри:
“Пассажиры без багажа — через стойку 4”
Ника почувствовала, как холод пробежал по спине.
Пассажир без багажа.
Романенко жестом расставил сотрудников.
— Без команды не входить. Марина, Ника — назад.
Ника не спорила.
Не потому, что перестала хотеть войти первой.
Потому что теперь понимала: если сорвётся, проиграет не только сама.
Романенко приложил карту Сергея Орлова к старому считывателю.
Сначала ничего.
Потом внутри что-то щёлкнуло.
Дверь открылась на несколько сантиметров.
Изнутри донёсся голос Данила:
— Я сказал не приезжать.
Ника шагнула вперёд.
Романенко удержал её жестом.
— Астахов, выходи.
— Не могу.
Голос был спокойный.
Слишком спокойный.
Марина побледнела.
— Данил?
— Марина, не входи.
Вот это было страшно.
Он почти никогда не просил.
Романенко толкнул дверь шире.
Комната оказалась больше, чем Ника ожидала. Старое помещение ручной регистрации: длинная стойка с окошком, несколько пластиковых кресел, стеклянная перегородка, за ней — узкий проход к зоне прилёта. На стене висело мёртвое табло, на котором когда-то, наверное, вручную меняли номера рейсов. В углу стоял старый сканер багажа, давно отключённый.
Данил стоял у стойки.
Ровно.
Слишком ровно.
Перед ним, ближе к стеклянной перегородке, стоял Семёнов.
А рядом с Семёновым — мужчина, которого Ника сначала приняла за Павла Сомова.
Похожий возраст, очки, серое пальто.
Но глаза были другие.
Холоднее.
Глубже посаженные.
Ника поняла раньше, чем кто-то сказал.
Виктор Морозов.
Он держал в руке маленький пульт или телефон. Второй рукой — не оружие, нет. Он держал старую папку, тонкую, чёрную, с металлическим зажимом.
— Добрый вечер, — сказал он.
Голос был мягкий.
Почти вежливый.
Именно такой голос мог писать спокойные сообщения, от которых у людей рушилась жизнь.
Романенко вошёл первым.
— Виктор Морозов?
Мужчина чуть улыбнулся.
— Наконец-то кто-то произнёс правильную фамилию.
— Пульт на пол.
— Это не оружие.
— На пол.
— Если я положу его на пол, дверь за вашей спиной закроется, и вы потратите много времени на объяснения, почему снова потеряли человека в старом секторе аэропорта.
Романенко не двинулся.
— Что вам нужно?
— Странный вопрос. Мне нужно было, чтобы все пришли туда, где можно закончить старый протокол.
Ника не выдержала:
— Где мой отец?
Виктор Морозов посмотрел на неё.
И в его взгляде не было удивления.
— Вероника. Вы похожи на Елену больше, чем на Анну. Это хорошо. Значит, Сергей хотя бы в этом не ошибся.
— Где он?
— Жив.
— Я это уже знаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Чтобы услышать, сколько раз вы соврёте.
Морозов улыбнулся чуть шире.
— Дочь Сергея. Без сомнений.
Эти слова ударили неожиданно.
Дочь Сергея.
После всех записок, роддомов, бирочных номеров и чужих детей это прозвучало как подтверждение.
И Ника почти возненавидела себя за то, что ей стало важно услышать это именно от него.
Семёнов стоял молча. Левая рука в перчатке была прижата к боку. Он выглядел менее уверенным, чем в медпункте. Не сломленным, но напряжённым.
— Сергей Викторович, — сказал Романенко, — отойдите от него.
Семёнов усмехнулся.
— Вы всё ещё думаете, что я здесь главный?
— Уже нет.
— Тогда прогресс.
Марина смотрела на Данила.
— Ты ранен?
— Нет.
— Врёшь.
— Да.
Ника увидела теперь: у Данила была рассечена скула, на рубашке снова проступило тёмное пятно у повязки. Он держался на ногах, но слишком сильно опирался пальцами на край стойки.
— Данил, отойдите, — сказал Романенко.
— Не могу.
— Почему?
Данил посмотрел на стеклянную перегородку.
За ней, в узком проходе, стояло кресло.
В кресле сидел человек.
Голова опущена.
Руки связаны впереди.
Седые волосы.
Ника перестала дышать.
— Папа, — прошептала она.
Сергей Орлов поднял голову.
Медленно.
Будто каждое движение стоило усилия.
Он посмотрел сквозь стекло.
На Нику.
И улыбнулся.
Слабо.
Виновато.
Живо.
Ника шагнула к нему, но Романенко схватил её за плечо.
— Стой.
— Это он!
— Я вижу.
— Отпустите!
— Нет.
Морозов спокойно сказал:
— Очень трогательно. Но стекло бронированное. Старое, конечно, но ещё держит. Дверь за перегородкой открывается только с этой стороны. Или по протоколу.
Данил тихо произнёс:
— Не тот протокол.
Морозов посмотрел на него.
— Вот теперь вы вспомнили.
Марина резко спросила:
— Что он должен вспомнить?
Виктор взял папку под мышку и подошёл к старой стойке регистрации.
— Семь лет назад Данил Сергеевич открыл переход кодом Орлова. Он думал, что спасает Илью Морозова. На самом деле он вывел меня. Илья к тому моменту уже был в другом секторе. Сергей понял это позже. Слишком поздно для всех.
Ника смотрела на отца за стеклом.
Он пытался что-то сказать, но звук не проходил.
— Почему? — спросила она.
Морозов повернулся к ней.
— Почему что?
— Почему вы держали его живым?
— Потому что мёртвый Сергей Орлов стал бы делом. Живой исчезнувший Сергей Орлов стал семейной трагедией. Семейные трагедии люди прячут сами. Видите, как удобно?
Ника почувствовала, как злость стала холодной.
Очень холодной.
— Вы чудовище.
— Нет. Я человек системы. Просто честнее большинства.
Семёнов тихо сказал:
— Виктор, хватит.
Морозов даже не посмотрел на него.
— Сергей Викторович, вы сегодня уже слишком много молчали. Продолжайте. Это у вас лучше всего получается.
Романенко сделал едва заметный жест сотрудникам. Те начали расходиться по краям комнаты.
Морозов заметил.
— Не советую.
Он поднял пульт.
— В старой зоне временного ожидания сохранилась аварийная блокировка. Если сработает, проход за стеклом закроется герметично. Воздуха там достаточно, но Сергею сейчас не стоит волноваться. Сердце, возраст, семь лет плохих условий — сами понимаете.
Ника сжала руки.
— Что вам нужно?
— Наконец-то правильный вопрос.
Морозов положил на стойку чёрную папку.
— Здесь оригинальный протокол 17-С. Не копия, не рабочие заметки, не эмоциональные записки Сергея. Оригинал. Тот, где указано, кто вошёл, кто вышел и кто был зарегистрирован пассажиром без багажа.
Романенко сказал:
— Передайте папку.
— Конечно. Но в обмен.
— На что?
Морозов посмотрел на Нику.
— На флешку из ячейки 4-18 и кассету Морозова.
— Они уже у внешней группы, — сказала Марина.
— Не лгите. Внешняя группа получила копии. Оригиналы у вас. Сергей всегда учил оставлять оригиналы при себе.
Марина побледнела.
Ника поняла: он прав.
Оригиналы действительно были не в общей папке. Романенко забрал их отдельно перед выездом, чтобы не потерять при возможной передаче.
— Зачем они вам? — спросил Романенко.
— Чтобы наконец закрыть вопрос.
— Уничтожить?
— Закрыть, — повторил Морозов. — У каждого процесса должен быть конец.
Сергей Орлов за стеклом резко поднял голову и что-то сказал.
Звука не было.
Но Ника по губам не поняла.
Данил понял.
— Он говорит: не отдавать.
Морозов усмехнулся.
— Сергей всё ещё верит в документы. Смешно, правда? Бумаги разрушили его жизнь, а он продолжает думать, что они могут её исправить.
Ника смотрела на отца.
Он снова что-то сказал.
Медленно.
Стараясь, чтобы она поняла.
На этот раз она прочитала.
Не верь ему.
Ника тихо сказала:
— Не поверю.
Морозов наклонил голову.
— Простите?
— Я сказала: не поверю.
— Вы предпочитаете рискнуть отцом?
Сергей за стеклом резко покачал головой.
Ника почувствовала, как всё внутри сжимается, но не отступила.
— Вы слишком много лет строили всё на том, что люди отдают правду ради близких. Мама отдала сумку. Данил отдал молчание. Марина — подпись. Ковальчук — показания. Семёнов — совесть, если она у него была. Отец отдал жизнь рядом с нами. Все что-то отдавали, потому что вы держали рядом того, кого больнее потерять.
Она сделала шаг вперёд.
Романенко не остановил.
— Я не отдам.
Морозов посмотрел на неё внимательно.
— Вы уверены?
— Нет.
— Тогда вы глупы.
— Возможно.
— Отец может умереть.
Ника посмотрела на Сергея.
Он сидел за стеклом, худой, измученный, живой. Его глаза были полны страха — не за себя.
За неё.
И это окончательно решило.
— Если я отдам, — сказала Ника, — он всё равно умрёт. Просто чуть позже. В другой комнате. Без правды. А вы снова напишете, что он ушёл сам.
Виктор Морозов впервые перестал улыбаться.
Данил медленно выпрямился.
— Она права.
— Вы бы помолчали, Данил Сергеевич. Вас в этой истории использовали самым простым способом — через желание быть хорошим.
— Знаю.
— И что изменилось?
Данил посмотрел на Нику.
Потом на Сергея за стеклом.
— Я больше не хочу быть хорошим. Я хочу быть точным.
И ударил рукой по старой панели под стойкой.
Не кулаком.
Картой.
Металлической картой Сергея Орлова.
Той, что Романенко поднял в коридоре.
Панель, которую все приняли за мёртвую, на секунду вспыхнула красным.
Морозов резко повернулся.
— Что вы сделали?
Данил побледнел от боли, но удержался на ногах.
— Открыл не тот протокол.
За стеклом что-то щёлкнуло.
Не дверь.
Другая заслонка.
Та, которую, видимо, не использовали много лет.
Марина резко сказала:
— Данил!
— Вниз! — крикнул Романенко.
В следующую секунду свет в комнате мигнул.
Старая аварийная система сработала не так, как ожидал Морозов.
Стеклянная перегородка не закрылась.
Наоборот — боковая дверь за ней разблокировалась.
Сергей Орлов понял первым.
Он резко попытался подняться, но руки были связаны. Сотрудник безопасности бросился к проходу. Семёнов дёрнулся к Морозову, но тот оттолкнул его.
Виктор нажал на пульт.
Ничего.
Ещё раз.
Ничего.
Данил почти упал на стойку.
— Старый ручной режим, — выдохнул он. — После аварийного сброса пульт не работает.
Морозов ударил его.
Коротко.
Жёстко.
Данил не удержался и рухнул на одно колено.
Ника закричала:
— Данил!
Романенко бросился к Морозову. Семёнов попытался уйти к боковой двери, но Марина перегородила ему путь. Она ударила его локтем по руке в перчатке так резко, что он вскрикнул и согнулся.
— За подпись, — сказала она холодно.
Сотрудники ворвались в проход за стеклом. Один перерезал стяжку на руках Сергея. Второй прикрыл его собой.
Морозов попытался добраться до чёрной папки, но Ника оказалась ближе.
Она схватила папку со стойки.
— Ника! — крикнул Романенко.
Морозов повернулся к ней.
На секунду в его лице не было уже ни интеллигентности, ни спокойствия, ни мягкого голоса.
Только ненависть.
Он шагнул к ней.
Ника отступила, прижимая папку к груди.
— Отдайте.
— Нет.
— Вы не понимаете, что держите.
— Понимаю.
— Это не спасёт вашу семью.
— Зато оставит вам меньше шансов её уничтожить.
Морозов бросился вперёд.
Но между ними встал Сергей Орлов.
Ника даже не поняла, как он успел.
Он двигался плохо, пошатываясь, но встал перед ней.
Отец.
Не воспоминание.
Не фотография.
Отец.
— Виктор, — сказал он хрипло. — Хватит.
Морозов остановился.
— Сергей. Вы всё ещё думаете, что можете командовать?
— Нет.
Голос Сергея был слабым, но в нём оставалось что-то прежнее. То, о чём говорили Ковальчук и Данил. Упрямство. Неприятная честность. Готовность стоять там, где другие отступают.
— Я просто стою между тобой и моей дочерью.
Ника почувствовала, как глаза наполнились слезами.
Моей дочерью.
После всего.
После роддома, чужих бирок, Анны Лосевой, сообщений, сомнений.
Он сказал это так, будто другого варианта никогда не было.
Морозов усмехнулся.
— Ваша дочь? Вы уверены, Сергей?
Сергей не отвёл взгляда.
— Да.
— Даже если документы скажут другое?
— Документы уже слишком много говорили.
В этот момент Романенко сбил Морозова с ног.
Быстро.
Жёстко.
Без красивых фраз.
Сотрудники тут же скрутили ему руки.
Семёнов попытался выскользнуть через боковую дверь, но Марина удержала его за ворот пиджака. К ней подбежал сотрудник и надел на Семёнова наручники.
— Это незаконно, — выдохнул Семёнов.
Марина посмотрела на него спокойно.
— Как и ваша подпись за меня.
Ника стояла с папкой в руках и не могла пошевелиться.
Сергей Орлов повернулся к ней.
Близко.
Теперь не через стекло.
Он был ниже, чем она помнила. Худее. Старше. Глаза покрасневшие, лицо измождённое. Но это был он.
Отец.
Он посмотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту.
— Ника, — сказал он.
Она хотела сказать столько.
Где ты был?
Почему не вернулся?
Почему решил за нас?
Почему мама плакала ночами?
Почему Дима рос без тебя?
Почему я должна была узнать всё так?
Почему ты жив?
Почему ты опять уходил?
Но ничего из этого не вышло.
Она только спросила:
— Ты сам ушёл?
Вопрос Данила.
Самый простой.
Самый страшный.
Сергей закрыл глаза.
На секунду.
Потом открыл.
— Нет.
Ника заплакала.
Не красиво.
Не тихо.
Просто слёзы пошли сразу, горячие, злые, облегчённые и страшные одновременно.
Сергей сделал шаг к ней, но остановился.
Не решился обнять.
И это было правильно.
Слишком много лет нельзя было перекрыть одним движением.
Ника сама шагнула.
Не обняла.
Просто положила ладонь ему на грудь, туда, где под старой курткой билось сердце.
Живое.
— Тогда начнём с этого, — сказала она.
Он кивнул.
— Да.
Позади них Марина помогала Данилу подняться. Он был бледный как бумага, но смотрел на Сергея и Нику с таким выражением, будто в нём что-то наконец отпустило. Не всё. Но что-то.
Сергей повернул к нему голову.
— Данил.
Тот выпрямился, хотя Марина держала его за плечо.
— Сергей Сергеевич.
— Ты не виноват.
Данил побледнел ещё сильнее.
— Не надо.
— Надо. Ты вынес того, кого тебе подставили. Ты открыл дверь, потому что там был живой человек. Виноват тот, кто сделал из этого ловушку.
Данил не ответил.
Но Ника увидела, как у него дрогнуло лицо.
Семь лет.
Иногда один человек может сказать фразу, которую другой ждал семь лет.
И она не исцелит всё.
Но остановит кровотечение.
Романенко подошёл к Нике.
— Папку.
Она крепче прижала её к себе.
Он поднял руки.
— Не забираю. Оформим при вас. Под запись. Теперь всё под запись.
Ника кивнула и передала папку.
Романенко сразу показал её на камеру, назвал время, место, присутствующих.
Чёрная папка была тонкой.
Но в ней лежал оригинальный протокол.
Тот самый.
Последняя стойка регистрации.
Последняя ручная отметка.
Последняя дверь, через которую кто-то вышел под чужим именем.
Морозова вывели под охраной. Он уже не улыбался. Но перед дверью остановился и посмотрел на Нику.
— Вы думаете, правда вернёт вам семью?
Ника посмотрела на него.
— Нет.
Он чуть прищурился.
— Тогда зачем?
Она повернулась к отцу, к Данилу, к Марине, к Романенко, к стеклянной перегородке, за которой семь лет назад кто-то поменял местами живых и виноватых.
— Чтобы никто больше не жил по вашей.
Морозова увели.
Семёнова тоже.
Комната временного ожидания опустела почти сразу, но Ника ещё стояла на месте, не в силах выйти.
Сергей сел на пластиковое кресло. Силы оставляли его быстро. Романенко вызвал медиков. Марина уже почти силой усадила Данила рядом.
На двух старых креслах сидели два мужчины, которые семь лет назад не вышли из этой комнаты прежними.
Один исчез.
Другой остался.
Теперь оба были здесь.
Ника вдруг услышала за стеной голос диктора из пассажирской зоны:
— Уважаемые пассажиры, регистрация на рейс…
Обычная фраза.
Обычный рейс.
Люди всё ещё куда-то летели.
Кто-то опаздывал.
Кто-то встречал.
Кто-то ждал у выхода.
Ника подошла к отцу.
— Мама здесь.
Сергей поднял голову.
В его глазах снова появился страх.
— Жива?
— Да.
Он закрыл глаза.
— Я думал…
— Она тоже думала.
Он кивнул.
— Дима?
— Тоже здесь не физически, но уже всё знает почти всё. И очень злится.
Сергей тихо усмехнулся, но сразу закашлялся.
— Имеет право.
— Да.
Ника смотрела на него.
— Ты ему сам скажешь.
Сергей поднял глаза.
— Если он захочет слушать.
— Захочет. Но сначала будет кричать.
— Это у нас семейное?
Ника вдруг почувствовала, как сквозь слёзы появляется слабая улыбка.
— Похоже.
К ним подошёл Романенко.
— Орлов Сергей Сергеевич?
Сергей медленно повернулся.
— Да.
— Сейчас вас осмотрят медики. Потом официальный допрос. Сразу предупреждаю: все будут задавать неприятные вопросы.
Сергей посмотрел на Нику.
— Я привык.
Она тихо сказала:
— А мы нет.
Он опустил глаза.
— Знаю.
Вот это “знаю” не было оправданием.
И Ника решила, что пока этого достаточно.
Пока.
Телефон в её кармане завибрировал.
Она вздрогнула.
Думала — снова неизвестный номер.
Но это был Дима.
“Ты нашла его?”
Ника посмотрела на отца.
Потом написала:
“Да.”
Ответ пришёл почти сразу:
“Он живой?”
Ника набрала:
“Да.”
Долгая пауза.
Потом:
“Скажи ему, что я пока не знаю, радоваться или ненавидеть.”
Ника посмотрела на Сергея.
Он ждал, хотя не спрашивал.
Она сказала:
— Дима пока не знает, радоваться или ненавидеть.
Сергей закрыл лицо рукой.
Плечи у него дрогнули.
— Пусть начнёт с ненависти, — сказал он глухо. — Так честнее.
Ника не выдержала.
Она села рядом с ним.
Не обняла.
Просто села рядом.
И этого тоже пока было достаточно.
В коридоре появились медики. Один подошёл к Сергею, другой — к Данилу. Данил попытался сказать, что с ним всё нормально, но Марина даже не дала ему договорить:
— Если ещё раз произнесёшь это, я сама тебя добью.
Сергей посмотрел на Данила и чуть улыбнулся.
— Марина всё такая же?
— Хуже, — сказал Данил.
— Лучше, — поправила Марина.
И впервые за весь день в комнате прозвучало что-то похожее не на смех, а на возможность когда-нибудь снова смеяться.
Но длилось это недолго.
Романенко открыл чёрную папку.
Лицо у него изменилось.
— Что там? — спросила Ника.
Он медленно достал первый лист.
— Оригинальный протокол выхода пассажира без багажа.
— Имя?
Романенко посмотрел на неё.
— По протоколу из зоны временного ожидания вышел Илья Андреевич Морозов.
— А фактически?
Он перевернул лист и показал прикреплённую старую фотографию.
На ней был Виктор.
Моложе.
Без очков.
Но это был он.
Ника выдохнула.
— Значит, доказательство есть.
— Есть, — сказал Романенко.
Но голос у него был странный.
— Что ещё?
Он достал второй лист.
— Здесь список людей, которые подписали ручное подтверждение.
Марина подошла ближе.
— Семёнов?
— Да.
— Кто ещё?
Романенко молчал.
Потом поднял глаза на Нику.
И она сразу поняла: удар ещё не закончился.
— Кто? — спросила она.
Романенко медленно произнёс:
— Елена Викторовна Орлова.
Ника застыла.
Сергей резко поднял голову.
— Нет.
Романенко положил лист на стол.
Там действительно была подпись матери.
Ника смотрела на неё и не могла дышать.
Сергей хрипло сказал:
— Это подделка.
Романенко молчал.
Марина наклонилась над листом.
— Похожа?
Ника не ответила.
Почерк был похож.
Слишком похож.
Телефон Ники снова завибрировал.
На этот раз сообщение пришло с неизвестного номера.
“Виктор не лгал во всём. Спроси мать, почему её подпись стоит на выходе Морозова.”
Ника подняла глаза.
В дверях комнаты временного ожидания стояла Елена Орлова.
Бледная.
Слабая.
С пледом на плечах.
Она смотрела не на Нику.
На лист.
И по её лицу Ника поняла: мать узнала подпись.
Читайте также:
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Если история вас зацепила — поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, как вы думаете, что будет дальше. Ваши отклики помогают истории продолжаться.
Продолжение следует…