Михаил Булгаков
15 мая исполнилось 135 лет со дня рождения советского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова (1891—1940). Советского по стране, в которой он жил, но не очень советского по взглядам, естественно... Писателя, который умудрился стать культовой фигурой сразу двух эпох — 1920-1930-х годов, и второй раз, посмертно — 1970-1980-х годов. Спросят: как ему это удалось?
1. Прежде всего, Михаил Афанасьевич не принял ни Октябрь, ни Февраль 1917 года. В 1919 году в белой прессе он гневно осуждал «безумство мартовских дней, безумство дней октябрьских». Словом, он представлял собой отъявленного противника революции в революционной стране, про которого писатель Илья Ильф как-то шутливо заметил: «Что вы хотите от Миши? Он только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права. А вам надо сделать из него строителя нового общества!». «Мои симпатии были всецело на стороне белых, — говорил сам писатель в 1926 году, давая показания в ОГПУ, — на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением». Даже сменовеховцы для Булгакова были слишком красными и левыми, хотя он сотрудничал в 1920-е годы со сменовеховской газетой «Накануне» (в художественных текстах он именует её «Сочельник»)
Михаил Булгаков с моноклем. 1926. Кроме монокля, безукоризненная укладка причёски, галстук-бабочка, идеально выглаженный костюм и другие детали олицетворяли солидарность писателя со всем стилем ушедшей эпохи
2. Короче говоря, он был типичной белой вороной в СССР, во всех смыслах этого слова. И он не стеснялся показывать своё неприятие — по крайней мере, литературное и культурное — всего окружающего.
Вот небольшая история из его жизни. В сентябре 1926 года Михаил Булгаков приобрёл где-то на «толкучке» монокль и начал носить его. Он поигрывал моноклем, вставлял его то в правый глаз, то в левый. Надо отметить, что к тому времени монокль давно уже перестал быть просто обычной линзой для исправления зрения. Он стал знаком, символом — примерно как цилиндр буржуя, только олицетворял ещё более консервативную силу, аристократию, в основном английскую и германскую. Монокль вставляли в глазную впадину, зажимая бровью и щекой, отчего лицо приобретало совершенно особый, брюзгливо-высокомерный «аристократический» вид.
Писатель Валентин Катаев позднее рассказывал: «Он [Булгаков] надел галстук бабочкой, цветной жилет, ботинки на пуговицах, с прюнелевым верхом и даже, что показалось совершенно невероятным, в один прекрасный день вставил в глаз монокль...» «Что такое, Миша? – спросил изумлённый Катаев. – Вы что, с ума сошли?» «А что? – ответил Булгаков. – Монокль – это очень хорошо!»
Писатель-драматург Алексей Файко, сосед Булгакова по лестничной клетке, вспоминал: «Среди скромных и малоэффектных людей, он появлялся в лихо отглаженной чёрной паре, чёрном галстуке-бабочке на крахмальном воротничке, в лакированных, сверкающих туфлях, и ко всему прочему ещё и с моноклем, который он иногда грациозно выкидывал из глазницы и, поиграв некоторое время шнурком, вставлял вновь, но, по рассеянности, уже в другой глаз…»
Булгаков сфотографировался с моноклем в фотомастерской на Кузнецком Мосту, и любил раздавать эту фотографию друзьям. Вторая жена писателя Любовь Белозерская писала: «Ох, уж этот монокль! Зачастую он вызывал озлобление, и некоторые даже склонны были рассматривать его как признак ниспровержения революции».
1925. Книга рассказов М. Булгакова «Дьяволиада»
1926. Сборник рассказов М. Булгакова в библиотеке журнала «Смехач»
Портрет писателя с моноклем даже вывесили в качестве рекламы в витрине упомянутой фотомастерской на Кузнецком, где он фотографировался. Коллега Булгакова по газете «Гудок» Арон Эрлих вспоминал, что купил этот портрет для выставки курьёзов «Сопли и вопли». Так называлась сатирическая стенная газета редакции «Гудка». «Потомственный русский интеллигент, – писал Эрлих, – бывший врач и нынешний литератор… скромный труженик… и вдруг эта карикатурная стекляшка с тесёмкой!.. В предательскую минуту, слишком упоённый собственным успехом, он потерял чувство юмора, так глубоко ему свойственное… Как могло случиться, что он не заметил, не почувствовал всей смехотворности своей негаданной барственной претензии?» Через некоторое время свой портрет на выставке увидел и сам Булгаков. «Была долгая пауза. Потом он обернулся, вопросительно оглядел всех нас и вдруг расхохотался. «Подписи не хватает, – сказал он. – Объявить конкурс на лучшую подпись к этому портрету!» Мы никогда больше не видели его с моноклем».
Однако на карикатурах на писателя в советской печати его знаменитый монокль прижился, что нетрудно понять...
3. Но монокль – это всё-таки была игра, эпатаж, шутка, хотя «в любой шутке есть доля шутки», и кое-кто усматривал в нём «ниспровержение революции». Гораздо более серьёзным вызовом был роман «Белая гвардия», а потом пьеса по нему – «Дни Турбиных» – которую поставил МХАТ. Сам театр в то время нёс на себе печать «старорежимности». Вот, например, иллюстрация к этому:
1923. Дмитрий Моор (1883—1946). «Режиссёр и «чернь». Режиссёр московского Художественного театра К.С. Станиславский заявил американским журналистам: «Какой это был ужас, когда рабочие врывались в театр в своей грязной одежде, непричёсанные, неумытые, в грязных сапогах, требуя играть революционные вещи!».
Станиславский: — Леди и джентльмены! Как я счастлив, что не вижу перед собой этой советской черни!..»
А теперь старорежимный театр, вдобавок к своей репутации, поставил пьесу, которая весьма сочувственно показывала белогвардейцев.
Спектакль, возможно, именно в силу своей эпатажности, пользовался оглушительным успехом. Монархический публицист Иван Солоневич утверждал: «По ходу пьесы, белогвардейские офицеры пьют водку и поют «Боже, Царя храни!». Это был лучший театр в мире, и на его сцене выступали лучшие артисты мира. И вот — начинается — чуть-чуть вразброд, как и полагается пьяной компании: «Боже, Царя храни»… И вот тут наступает необъяснимое: зал начинает вставать. Голоса артистов крепнут. Артисты поют стоя и зал слушает стоя: рядом со мной сидел мой шеф по культурно-просветительной деятельности — коммунист из рабочих. Он тоже встал. Люди стояли, слушали и плакали. Потом мой коммунист, путаясь и нервничая, пытался мне что-то объяснить что-то совершенно беспомощное. Я ему помог: это массовое внушение. Но это было не только внушением. За эту демонстрацию пьесу сняли с репертуара».
1926. Сцена из спектакля «Дни Турбиных» во МХАТе
Правда, заканчивалось представление под звуки «Интернационала» — в город входила Красная Армия.
«За сценой издалека, всё приближаясь, оркестр играет «Интернационал».
Господа, слышите? Это красные идут!
Все идут к окну.
Н и к о л к а. Господа, сегодняшний вечер — великий пролог к новой исторической пьесе.
С т у д з и н с к и й. Кому — пролог, а кому — эпилог».
Сатирик Савелий Октябрёв по этому поводу острил:
«И «Белая гвардия» кончается Интернационалом, и всё-таки она «Белая гвардия».
Поэт Александр Безыменский в стихах возмущался:
Стоит этот МХАТ — стан и слава булгаковским гадам
Лицом к Турбиным, к революции задом.
4. Иосиф Сталин смотрел спектакль много раз (говорили, что не менее 17) и как-то признался артисту Николаю Хмелёву, исполнителю главной роли Алексея Турбина: «Хорошо играете Алексея. Мне даже снятся ваши чёрные усики. Забыть не могу».
Николай Хмелёв в роли Алексея Турбина. Спектакль «Дни Турбиных», МХАТ
«Усики» Алексея Турбина (в исполнении Н. Хмелёва), которые снились Сталину
Возможно, что слова Сталина из его знаменитой речи 3 июля 1941 года «К вам обращаюсь я, друзья мои…» имеют происхождение от слов Алексея Турбина из пьесы: «Слушайте меня, друзья мои!». «Спектакль здорово берёт за душу, — говорил Сталин. — Против шерсти берёт».
5. Три характерные карикатуры на Михаила Булгакова и «Дни Турбиных» из советской печати.
1927. Дмитрий Моор. «Утешение скорбящим. Булгаков: — Прошли золотые дни Турбиных!..
Станиславский: — Да, но сколько раз и при каких сборах!»
Тут, конечно, и знаменитый монокль Булгакова, и турбинские усики, и вообще все золотопогонные персонажи спектакля собраны в один пышный «букет».
1926 год. Карикатура Кукрыниксов из журнала «Комсомолия».
Комсомолия. (Проэкт поздравления). МХАТу.
Вы, МХАТ, почти не изменились,
Ваш голос также робок (?) и тих
Ку-у-да, куда, куда
Вы удалились
Дни Турбиных, дни Турб...иных?..
Неизменный монокль, ноты старого гимна «Боже, царя храни» (а действительно, ведь на сцене артисты его пели), белогвардейский офицер с нимбом над головой, стигматами на босых ногах и погонами, расправленными на манер креста... Но художники пошли дальше: изобразили в форме белогвардейских офицеров самих Булгакова и Станиславского.
Хотя что там какие-то режиссёр и писатель, если уже самому наркому просвещения Анатолию Луначарскому за этот и другие спектакли Булгакова прилетало от карикатуристов!
Вот карикатура на наркома с обложки «Крокодила»:
1927. Д. Моор. В руке у наркома «программа Наркомпроса» с пьесами Булгакова «Дни Турбиных», «Зойкина квартира» и другими. Крокодил ехидно спрашивает: — А каким номером вашей программы идёт «искусство трудящимся», т. нарком?..»
Но на этот раз художник, по-видимому, перегнул палку в своих обличениях, и карикатура была сочтена чересчур острой. Поэтому сохранилась она только на библиотечных экземплярах журнала, а в продажу поступил другой экземпляр «Крокодила» под тем же номером. Два рисунка против Луначарского из этого номера были сняты.
Но обличения руководства МХАТ за отсталый репертуар и за Турбиных продолжались:
1928. Константин Ротов (1902—1959). «На хорошей дороге. (К 30-летию Художественного театра). Немирович-Данченко — Станиславскому: — Надо нам, Константин Сергеевич, присматривать... Как бы Турбины не загнали наш Бронепоезд в Унтиловск»
«Унтиловск» (1928) — пьеса Леонида Леонова про провинциальный городок, который сам писатель описывал, как «всепоглощающую трясину, в которой обитают всевозможные существа, редкие растения и рыбы». Спектакль МХАТ по этой пьесе не пользовался популярностью у публики и фактически провалился: был снят со сцены после 20 представлений.
«Бронепоезд 14-69» (1927) — пьеса Всеволода Иванова по теме революции и гражданской войны. Это был один из самых кассовых спектаклей МХАТа, шёл с огромным успехом, получал восторженные отзывы.
6. Самому Генеральному секретарю ЦК Сталину не раз приходилось самолично объяснять левым критикам, почему «белогвардейский спектакль» Булгакова не запрещают: «Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? — писал он в 1929 году. — Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбьи даже «Дни Турбиных» рыба. Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета... Но самое лёгкое нельзя считать самым хорошим... Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, — значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь».
1926. Сцена из спектакля «Дни Турбиных» во МХАТе
Сталин расшифровывал, почему он столь высоко оценивает Турбиных. Он говорил: «Даже такие люди, крепкие, стойкие, по-своему честные, в кавычках... Но Булгаков не хочет обрисовать того, что хотя они, может быть, честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят. У того же Булгакова есть пьеса «Бег». В этой пьесе дан тип одной женщины – Серафимы и выведен один приват-доцент. Обрисованы эти люди честными и прочее, и никак нельзя понять, за что же их, собственно, гонят большевики, ведь и Серафима, и этот приват-доцент — оба они беженцы, по-своему честные, неподкупные люди, но Булгаков, на то он и Булгаков, не изобразил того, что эти по-своему честные, неподкупные люди сидят на чужой шее. Их вышибают из страны потому, что народ не хочет, чтобы такие люди сидели у него на шее. Вот подоплека того, почему таких по-своему честных людей из нашей страны вышибают. Булгаков умышленно или неумышленно этого не изображает. Но даже у таких людей можно взять кое-что полезное. Я говорю в данном случае о пьесе «Дни Турбиных»...»
На встрече с украинскими писателями в феврале 1929 года они резко критиковали пьесу. Писатель Олекса Десняк заявил: «Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо».
Из стенограммы встречи:
«Сталин. Насчёт «Дней Турбиных» — я ведь сказал, что это антисоветская штука, и Булгаков не наш. Но что же, несмотря на то, что это штука антисоветская, из этой штуки можно вынести? Это всесокрушающая сила коммунизма. Там изображены русские люди — Турбины и остатки из их группы, все они присоединяются к Красной Армии как к русской армии. Это тоже верно. (Голос с места: С надеждой на перерождение).
Алексей Петренко-Левченко. Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.
Голос с места. Это единодушное мнение».
Сталин продолжал убеждать слушателей:
— Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас стосорокамиллионное население, а коммунистов только полтора миллиона. Не для одних же коммунистов эти пьесы ставятся. Такие требования предъявлять при недостатке хороших пьес — с нашей стороны, со стороны марксистов, — значит отвлекаться от действительности... Легко снять и другое, и третье. Вы поймите, что есть публика, она хочет смотреть... [...] Люди более тонкие заметят, что тут очень много сменовеховства... Вы хотите, чтобы он [Булгаков] настоящего большевика нарисовал? Такого требования нельзя предъявлять. Вы требуете от Булгакова, чтобы он был коммунистом, — этого нельзя требовать... Там есть и минусы, и плюсы. Я считаю, что в основном плюсов больше».
В итоге всех этих дискуссий, в том же 1929 году, пьеса всё-таки была снята с репертуара. (Заодно сняли и «Зойкину квартиру» того же Булгакова, шедшую в театре Вахтангова). Как видим, даже доводы Генсека в защиту пьесы в тот момент не помогли...
После этого, в 1930 году, в критический для писателя момент, Булгаков написал известное письмо Сталину, затем состоялся их знаменитый телефонный разговор. Письмо отнюдь не было каким-то «покаянием», скорее, наоборот, писатель смело выражал свои взгляды: «Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, — мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».
В итоге Булгаков получил работу режиссёра во МХАТе, а в 1932 году «Дни Турбиных» вернулись на сцену, уже окончательно, и оставались на ней до начала войны.
Ну, а вторая триумфальная «булгаковская эпоха» в литературе (а также на сцене и в кино), наступившая в 1967-м и длившаяся все 1970-е и 1980-е годы — это уже, как говорится, совсем другая история...