Он лежал на носилках и продолжал отдавать приказы. Кость левой ноги была раздроблена, рана сочилась, а главный врач его же армии не мог помочь — потому что сам только что получил контузию. Пётр Иванович Багратион, потомок грузинских царей, один из самых бесстрашных полководцев своего времени, оказался беззащитен не перед французскими пушками — а перед собственным упрямством.
Вот в чём настоящая история Бородина, которую почти не рассказывают.
Начнём немного раньше. За пять лет до того дня Денис Давыдов — молодой гусарский офицер и начинающий поэт — написал злую эпиграмму на длинный нос Багратиона. Стихотворение разошлось по офицерским кругам, генерал о нём знал. И когда в 1807 году Давыдова назначили адъютантом именно к Багратиону, бедняга-поэт ждал нехорошего.
Но вышло иначе. Багратион не стал мстить. Вместо этого он превратил историю с носом в постоянную шутку. Когда гонец докладывал, что противник «на носу», генерал неизменно отвечал: если на его носу — можно ещё пообедать, а если на носу Дениса Давыдова — надо трубить тревогу.
Это важная деталь для понимания характера человека. Багратион умел смеяться над собой. Но уступать — не умел никогда.
26 августа 1812 года, позднее утро. Бородинское поле. Французы шли на Семёновские флеши уже восьмой раз подряд. Эти три земляных укрепления — невысокие, по нынешним меркам скромные — стали точкой, вокруг которой в тот день вращалось всё сражение.
Багратион лично повёл контратаку. До двадцати тысяч человек за ним. Рукопашная длилась около часа.
Русские теснили французов. Момент казался переломным.
Около полудня — осколок артиллерийского снаряда. Большеберцовая кость левой ноги раздроблена. Командующий 2-й Западной армией падает.
Что именно произошло в те секунды — историки спорят до сих пор. Был ли Багратион в гуще контратаки или находился на командном пункте высоты 226.8? Что его ранило — осколок снаряда, картечь или пуля? Одни источники называют рану лёгкой, другие — тяжёлой. Единого ответа нет.
Зато есть подробный отчёт того, что происходило потом. И это — самая тяжёлая часть истории.
Русские войска, увидев, что командующий упал, начали отступление. Семёновские флеши оставили. Французы, измотанные восемью атаками, не рискнули немедленно наступать дальше. На поле наступило короткое затишье.
А Багратиону в это время не могли оказать нормальную помощь.
Иван Гангард, главный врач его армии, сам был контужен незадолго до этого. Раненого генерала с трудом доставили в медицинский пункт лейб-гвардии Литовского полка. Там его осмотрел полковой врач Яков Говоров и подтвердил: большеберцовая кость раздроблена. Чуть позже прибыл лейб-хирург императорского двора Яков Виллие — и поставил тот же диагноз.
Оба понимали: нужна операция. Скорее всего — ампутация.
Багратион отказал.
Его повезли сначала в Можайск, потом в Москву — в тряской карете, почти без сознания. По дороге остановились в усадьбе Большие Вязёмы. В Москву добрались лишь 30 августа — через четыре дня после ранения.
Граф Ростопчин, навестивший его в Москве, оставил запись: генерал был в сознании, страдал сильно, но не переставал думать о судьбе города. Когда пришло время эвакуироваться, Багратион написал Ростопчину записку. «Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы».
В Москве собрался консилиум врачей. Ему снова предложили удалить осколки и ампутировать ногу. Он снова отказался. Не захотел принимать даже назначенные лекарства.
Здесь важно понять одну вещь: обычных солдат и офицеров оперировали без лишних разговоров — хирург решал сам. Но Багратион был командующим. Его никто не мог принудить. И он пользовался этим правом — катастрофически.
2 сентября его вывезли из Москвы, которую уже занимали французы. На следующий день стало резко хуже. Остановились у Троице-Сергиевой лавры. Врачи настаивали на ампутации.
Он снова отказал.
Поехал в имение Голицыных, в село Симы под Юрьевом-Польским. Только там, почти через две недели после ранения, врачи наконец вскрыли рану.
То, что они увидели, не оставляло сомнений. Кость сломана. В ране — фрагменты пушечного ядра, куски ткани, нити от перевязочного материала, большое количество гноя. Гангрена.
12 сентября 1812 года Петра Ивановича Багратиона не стало. Ему было около сорока семи лет.
Военные хирурги той эпохи работали в условиях, которые нам сложно представить. Без антисептиков, без наркоза в современном смысле, под открытым небом или в наспех развёрнутых палатках. Ампутация конечности на поле боя в 1812 году — это примерно час мучений с высоким шансом пережить операцию. Статистика выживаемости была жёсткой, но она была.
Двухнедельная открытая рана с нагноением — это был приговор. Врачи это понимали. Багратион, судя по всему, тоже. Он написал об этом Ростопчину ещё в Москве.
Так почему он отказывался?
Один ответ — характер. Человек, который водил войска в контратаки лично, не умел капитулировать ни перед кем. Даже перед собственной раной.
Другой ответ — эпоха. Для военного человека того времени покориться хирургу, позволить отрезать себе ногу, выжить калекой — это было не просто физическим испытанием. Это означало конец. Конец как полководца, конец как того Багратиона, которым он себя знал.
Смерть на поле боя или от ран была понятна. Жизнь с ампутированной ногой — нет.
Его похоронили в имении Голицыных. Спустя двадцать семь лет, в 1839 году, по инициативе Дениса Давыдова — того самого, с эпиграммой про нос — прах Багратиона был торжественно перенесён на Бородинское поле и захоронен у Семёновских флешей. Там, где всё и случилось.
Давыдов не дожил до этого дня совсем немного — он ушёл в том же 1839-м. Но именно его письма и хлопоты сдвинули дело с места.
Есть что-то очень точное в этой судьбе. Человек, который когда-то смеялся над носом генерала, в итоге сделал больше других для того, чтобы этот генерал остался в памяти там, где заслуживал.
Бородинское поле. Семёновские высоты. Место, откуда его увезли живым — и куда вернули через четверть века.
Он не умер от Москвы, как писал в той записке. Он умер от выбора, который сделал сам. И это, пожалуй, самое багратионовское во всей этой истории.