Звонок раздался в половине девятого. Вера стояла у плиты, помешивая кашу для Алисы, и не сразу взяла трубку. Номер свекрови она не удаляла, но и не подписывала. Просто цифры.
Трубку она всё-таки сняла. Каша начала пригорать, и Вера убавила огонь, прижимая телефон плечом к уху.
– Верочка, доброе утро. Я хотела бы приехать. Поговорить.
Голос у Галины Петровны был ровный. Тот самый голос, которым она обычно разговаривала с врачами в поликлинике: вежливо, с достоинством, без лишних эмоций. Вера знала этот тон. Он не предвещал ничего тёплого.
– Когда?
– Сегодня. Часа в два, если тебе удобно.
Удобно ей не было. Суббота, Алиса просила в парк, стирка копилась третий день. Но Вера сказала «хорошо» и положила трубку. Каша всё-таки пригорела.
Они не разговаривали четыре месяца. С той поры, когда Галина Петровна приехала без предупреждения и застала Веру с чемоданом в прихожей. Чемодан был собран наполовину. Алисины вещи сверху, её собственные внизу. Дмитрий в тот момент был на работе, и свекровь смотрела на этот чемодан так, будто Вера украла что-то из дома.
– Ты куда это собралась?
– К маме.
– С ребёнком?
– Алиса мой ребёнок.
Галина Петровна тогда села на табуретку в коридоре. Не на стул в кухне, не на диван в комнате, а на маленькую деревянную табуретку, которую Дмитрий купил на барахолке ещё до свадьбы. Табуретка скрипнула. Свекровь сложила руки на коленях и произнесла фразу, которую Вера запомнила дословно.
– Ты разрушаешь семью моего сына.
Не «вашу семью». Не «семью». Семью моего сына. Вера тогда застегнула чемодан и вышла. Табуретка так и осталась стоять в коридоре, чуть выдвинутая от стены.
К маме она уехала на три дня. Потом вернулась, потому что Алиса скучала по своей комнате, по кошке Муське и по папе. Дмитрий встретил их в дверях, молча взял чемодан и отнёс в спальню. Они не обсуждали ни чемодан, ни мать, ни табуретку.
А через неделю он переехал. Сам. Без чемодана, с одной спортивной сумкой. Вера стояла у окна на кухне и смотрела, как он закидывает сумку на заднее сиденье. Даже не обернулся.
Алиса спросила вечером:
– Папа в командировке?
– Да, солнце. В командировке.
Это была первая ложь. Потом их стало больше.
Без Дмитрия квартира стала другой. Не тише и не громче, а как-то иначе. Воздух будто загустел. Вера открывала окна каждое утро, даже когда на улице было холодно. Алиса мёрзла и закутывалась в плед, а кошка забиралась под одеяло.
Первый месяц Дмитрий переводил деньги каждую пятницу. Ровно двадцать тысяч. Ни рублём больше, ни рублём меньше. Вера не просила и не благодарила. Деньги появлялись на карте, она покупала продукты, оплачивала садик, покупала Алисе колготки и зубную пасту.
На второй месяц переводы стали нерегулярными. Иногда в четверг, иногда в понедельник. Сумма не менялась, но ритм сбился, и Вера начала нервничать. Не из-за денег. Из-за того, что по этому ритму она чувствовала его присутствие. Пятница, двадцать тысяч, он помнит. А когда ритм сломался, она поняла: он уже не помнит. Просто переводит, когда вспоминает.
На третий месяц позвонила Галина Петровна. Не ей. Алисе. По видеосвязи, через планшет. Вера услышала из коридора:
– Бабуля, а ты приедешь?
– Конечно, зайчик. Скоро.
Вера зашла в комнату. Алиса сидела на ковре, планшет стоял перед ней, прислонённый к дивану. На экране было лицо Галины Петровны: короткая стрижка, бордовые губы, серьги-капельки. Она улыбалась. Вере она не улыбалась так ни разу за шесть лет.
– Здравствуйте, Галина Петровна.
Свекровь кивнула. Губы сильно сжались. Улыбка осталась только в глазах, и то ненадолго.
– Здравствуй, Вера.
Разговор закончился через минуту. Алиса не заметила.
Квартира принадлежала Дмитрию. Он купил её до свадьбы, на деньги, которые Галина Петровна копила двенадцать лет. Об этом Вера знала с первого дня. Свекровь напоминала при каждом удобном случае. Не грубо, не в лоб. Просто вскользь, между делом.
– Митя так удачно выбрал район. Помнишь, мы тогда три месяца искали?
Это «мы» всегда звучало как забор. С 1 стороны «мы» стояли Дмитрий и мать. С другой стояла Вера.
Она знала, что рано или поздно вопрос встанет. Квартира, прописка, Алиса. Документы, которые превращают жизнь в строчки на бумаге. И когда Галина Петровна позвонила утром в субботу, Вера не удивилась. Она удивилась бы, если бы та не позвонила.
К двум часам Вера убрала квартиру. Не для свекрови. Для себя. Ей нужно было, чтобы всё стояло на своих местах: кружки в ряд, полотенце ровно на крючке, Алисины карандаши в стакане на подоконнике. Когда всё на месте, легче дышать.
Алису она отправила к соседке Лене. Лена не спрашивала зачем. Посмотрела на Верино лицо и просто кивнула.
– Пусть хоть до вечера сидит. Мы мультики посмотрим.
Вера вернулась домой. Поставила чайник. Достала три чашки, потому что Галина Петровна всегда пила из своей чашки, но своей у неё здесь не было, и Вера достала белую с синим ободком, которую никто не любил.
Звонок в дверь раздался ровно в два. Галина Петровна не опаздывала никогда.
Их было двое. Галина Петровна в бордовом жакете и с сумкой на плече, а рядом мужчина лет пятидесяти в сером пиджаке. Худое лицо, очки в тонкой оправе, папка в руках. Он стоял чуть позади, как человек, привыкший ждать.
– Здравствуй, Верочка. Это Андрей Сергеевич. Он нотариус.
Вера посмотрела на папку. Потом на свекровь. Потом снова на папку.
– Проходите.
Она сказала это спокойно. Внутри что-то дёрнулось, короткое, резкое, как будто кто-то тронул натянутую струну. Но голос не дрогнул. Она научилась этому за четыре месяца. Не показывать. Просто делать следующее действие. Открыть дверь. Показать на кухню. Включить чайник.
Галина Петровна вошла первой. Она знала эту квартиру лучше Веры: ходила смотреть её до покупки, выбирала обои, стояла с рулеткой в коридоре, когда ещё не было ни мебели, ни Веры, ни Алисы. Она прошла на кухню уверенным шагом и села на тот стул, который всегда считала своим. У окна, спиной к двери.
Нотариус сел рядом. Положил папку на стол. Папка была коричневая, из тонкого кожзама, с металлической застёжкой. Он не открывал её. Ждал.
Вера разлила чай. Три чашки на столе. Белая с синим ободком досталась нотариусу. Он поблагодарил кивком.
– Верочка, я приехала не ссориться.
Галина Петровна обхватила чашку обеими руками, хотя чай был горячий. Пальцы у неё были тонкие, с коротко стриженными ногтями. Без лака. Раньше она всегда красила ногти. Вера заметила и промолчала.
– Я знаю, что последние месяцы были непростыми. Для всех.
– Да.
– Митя мне звонит. Не часто, но звонит. Он переживает.
Вера подняла брови. Дмитрий ей не звонил ни разу. Писал иногда: сухие сообщения про Алису. «Как она?» «Нужно что-нибудь?» Она отвечала так же сухо. «Нормально.» «Нет.»
– Он переживает из-за квартиры, Вера.
Вот оно. Вера поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно, точно в центр блюдца.
– И поэтому вы привезли нотариуса.
Это не было вопросом. Галина Петровна не стала притворяться.
– Квартира куплена на мои деньги. Оформлена на Митю. Ты это знаешь.
– Знаю.
– Я хочу, чтобы всё было по закону. Чисто. Без скандалов.
– Я не скандалю, Галина Петровна.
– Я знаю. Поэтому я здесь.
Нотариус сидел неподвижно. Пил чай маленькими глотками. Папку не трогал.
Вера встала и подошла к окну. Во дворе качели скрипели на ветру. Пустые. Алиса любила те качели. Каждый вечер просила: «Мама, покачай.» И Вера качала, даже когда темнело, даже когда холодало, потому что это были десять минут, когда Алиса смеялась, запрокинув голову.
– Что в папке?
– Соглашение. О том, что ты не претендуешь на квартиру. Что при разводе она остаётся за Митей.
Вера не обернулась. Стекло было прохладным. Она прижала к нему лоб и закрыла глаза на секунду.
– Мы ещё не разводимся.
– Верочка.
Галина Петровна произнесла это с интонацией, которая должна была означать «давай будем реалистами». Вера слышала эту интонацию много раз. Когда свекровь говорила, что ребёнку нужен режим. Когда объясняла, что борщ варят не так. Когда намекала, что Вера слишком много работает и слишком мало следит за домом.
– Вы приехали мириться или оформлять документы? Потому что это разные вещи.
– Одно другому не мешает.
Вера повернулась. Галина Петровна сидела прямо, подбородок чуть приподнят. В молодости она наверняка была красивой. Резкие скулы, тёмные глаза. Сейчас кожа на шее собиралась мелкими складками, но взгляд не постарел.
– Мешает, Галина Петровна. Мешает.
Андрей Сергеевич кашлянул. Негромко, но вполне, чтобы обе женщины посмотрели на него.
– Я могу подождать в коридоре, если нужно.
Голос у него был мягкий, усталый. Наверное, он видел десятки таких кухонь. Десятки таких разговоров. Чай, чашки, папка на столе, две женщины, которые не могут найти общий язык, и мужчина, которого здесь нет, но из-за которого всё происходит.
– Нет, сидите, Андрей Сергеевич. Вы чай допейте.
Вера сказала это мягче, чем собиралась. Он ей почему-то не мешал. Может, потому что он не притворялся. Он пришёл работать, и это была единственная честная позиция за этим столом.
– Вера, я не хочу тебя обижать.
Галина Петровна отпустила чашку. Руки легли на стол ладонями вниз. Она смотрела на Веру, и в её глазах что-то мелькнуло. Не злость. Не раздражение. Что-то другое, похожее на усталость, которую долго прятали.
– Я просто хочу защитить то, что мы строили. Я работала тридцать лет на заводе. Тридцать лет, Вера. Штамповочный цех. Знаешь, что это такое?
Вера не знала. Она никогда не спрашивала. Свекровь никогда не рассказывала. Между ними было шесть лет молчания о главном.
– Каждый месяц откладывала. Сначала по пятьсот рублей. Потом по тысяче. Когда Мите было четырнадцать, я считала в тетрадке, сколько ещё нужно. Он хотел свою квартиру. Не комнату, не общагу. Квартиру.
Галина Петровна говорила тихо. Без надрыва. Как будто пересказывала чужую историю, которая случилась давно и с кем-то другим.
– Я не ела мясо два года. Не потому что на диете. Потому что мясо стоило столько, сколько я могла отложить за неделю.
Вера села. Ноги стали ватными. Она не ожидала этого. Не папки, не нотариуса. Этого. Этих слов, произнесённых ровным голосом на её кухне, под гудение холодильника и тиканье часов на стене.
Она подумала о своей матери. Та тоже откладывала. На чёрный день, на учёбу, на «мало ли что». Мать хранила деньги в книге, между страницами «Анны Карениной», и думала, что никто не знает. Вера знала с двенадцати лет.
– Галина Петровна.
– Да.
– Я никогда не собиралась забирать эту квартиру.
Тишина. Холодильник гудел. Часы тикали. Нотариус смотрел в чашку.
– Я знаю, что она Митина. Я знаю, что она ваша. Мне не нужны стены, купленные на чужие деньги. Мне нужно, чтобы у Алисы был дом.
– Эта квартира и есть её дом.
– Пока Митя не решит иначе.
Галина Петровна моргнула. Быстро, как будто пылинка попала в глаз.
– Он не решит иначе.
– Вы уверены?
– Я его мать. Я знаю своего сына.
Вера посмотрела на неё. Долго. Три секунды, четыре. Ей хотелось сказать: вы не знаете его, Галина Петровна. Вы знаете мальчика, который хотел квартиру. А мужчину, который ушёл с одной сумкой и не обернулся, вы не знаете. Я тоже не знаю. Может, его никто не знает.
Но она не сказала. Вместо этого пододвинула к себе сахарницу и повернула её крышкой к окну. Привычка. Бессмысленная, но успокаивающая.
– Покажите мне документ.
Андрей Сергеевич посмотрел на Галину Петровну. Та кивнула. Он расстегнул папку и достал два листа. Обычная бумага, напечатанный текст. Вера взяла верхний лист.
Она читала медленно. Не потому что не понимала. Потому что каждое слово имело вес. «Стороны пришли к соглашению.» «Не претендует на долю.» «Имущество, приобретённое до заключения брака.» Юридический язык, сухой и точный, как рецепт без вкуса.
Второй лист был короче. Про Алису. Вера прочитала его дважды.
– Здесь написано, что Алиса остаётся проживать по адресу регистрации до совершеннолетия.
– Да, – нотариус кивнул. – Это стандартная формулировка. Она защищает право ребёнка на жильё.
– А после совершеннолетия?
– После совершеннолетия вопрос проживания решается отдельно.
Вера положила листы на стол. Ровно, краями к краю. Придвинула их к центру стола, туда, где стояли чашки.
– Дмитрий это видел?
– Митя согласен, – ответила Галина Петровна.
– Я не спросила, согласен ли он. Я спросила, видел ли он документ.
Пауза. Галина Петровна отвела глаза к окну. Качели во дворе перестали скрипеть.
– Он видел.
– Когда?
Свекровь не ответила сразу. Она потянулась к чашке, отпила, хотя чай уже остыл. Вера видела, как дёрнулся уголок её рта. От холодного чая или от вопроса.
– На прошлой неделе.
– А идея чья?
Галина Петровна поставила чашку. Аккуратно, без стука.
– Моя.
Вера откинулась на спинку стула. Потолок на кухне был белый, без единой трещины. Дмитрий перед уходом успел сделать ремонт. Как будто хотел оставить после себя что-то идеальное. Белый потолок, новый смеситель, плинтус без щелей.
– Галина Петровна, можно я спрошу вас кое-что?
– Спрашивай.
– Зачем вам это?
Свекровь посмотрела на неё. Без маски вежливости, без бордового жакета и прямой спины. Просто женщина шестидесяти двух лет, у которой сын ушёл из семьи, внучка живёт с невесткой, а она сидит на чужой кухне с нотариусом.
– Затем, что я хочу знать, что квартира останется Мите. И что Алиса будет жить в ней, пока не вырастет. И что никто никому не будет должен. Чисто, по-человечески, без судов.
– По-человечески было бы позвонить мне без нотариуса.
– Я пробовала. Четыре месяца назад. Ты уехала с чемоданом.
Вера сжала пальцы под столом. Ногти впились в ладонь. Она разжала их медленно, по одному.
– Я уехала, потому что вы сказали, что я разрушаю семью вашего сына.
– А разве нет?
Тихо. Очень тихо. Даже холодильник замолчал, как будто перешёл в паузу между циклами.
– Нет, Галина Петровна. Семью разрушил ваш сын. Который приходил домой в одиннадцать вечера, пахнул чужими духами и говорил, что был на совещании.
Нотариус встал. Тихо, не привлекая внимания. Взял свою чашку и отнёс в раковину. Открыл воду, сполоснул. Вера услышала звук воды и на секунду подумала: вот человек, который знает, когда нужно стать невидимым.
Галина Петровна сидела неподвижно. Её руки лежали на столе, и Вера увидела, что пальцы мелко дрожат. Не от злости. От чего-то другого.
– Я не знала.
Три слова. Вера ждала продолжения. Его не было.
– Вы не знали.
– Нет.
– Он вам не рассказал.
– Нет.
Вера встала, подошла к плите и включила огонь под чайником. Просто чтобы что-то делать руками. Чайник был полный, вода зашумела почти сразу.
– Я не хотела вам рассказывать. Это не моя работа. Но вы приехали с нотариусом, и я устала молчать.
– Духи.
– Что?
– Ты сказала «пахнул духами». Какими?
Вера обернулась. Галина Петровна смотрела перед собой, на стол, на листы бумаги, на три чашки. Лицо у неё было каменное, но нижняя губа чуть подрагивала.
– Я не знаю какими. Сладкими. Тяжёлыми. Не моими.
– Кто?
– Я не знаю. И знать не хочу.
Галина Петровна закрыла глаза. На три секунды. Когда открыла, что-то изменилось. Не в лице, не в позе. В воздухе вокруг неё. Как будто стену убрали.
Чайник закипел. Вера выключила огонь, но воду не налила. Стояла у плиты и смотрела, как пар поднимается и рассеивается. Пахло чем-то горелым. Каша. Утренняя каша так и осталась в кастрюле.
– Я его воспитывала одна.
Голос Галины Петровны изменился. Стал ниже, глуше, как будто шёл откуда-то из-под рёбер.
– Его отец ушёл, когда Мите было три. Ушёл к другой. Я тогда думала: вот вырастет мой сын, он будет другим. Он не повторит.
Вера повернулась. Свекровь сидела в той же позе, но плечи опустились. Бордовый жакет стал ей вдруг великоват.
– Я всё делала правильно. Работала. Откладывала. Учила его: будь ответственным, будь мужчиной. Купила ему квартиру. Думала, если будет свой угол, будет и семья.
– Квартира это не семья.
– Теперь я знаю.
Она сказала это просто, без интонации. Как факт. Вода мокрая. Зима холодная. Квартира это не семья. Теперь знаю.
Нотариус стоял у раковины и смотрел в окно. Во дворе появились дети, двое мальчишек на велосипедах. Они носились по кругу и кричали что-то неразборчивое.
– Можно я заберу это?
Галина Петровна потянулась к листам. Вера не остановила её.
– Забирайте.
– Ты не будешь подписывать.
Это снова не было вопросом. Вера покачала головой.
– Не сегодня.
– Когда?
– Не знаю. Может, никогда. Может, когда Митя сам придёт и поговорит со мной. Не вы. Не нотариус. Он.
Галина Петровна убрала листы в папку. Застёжка щёлкнула. Звук был сухой и окончательный, как точка в конце предложения.
– Он боится.
– Чего?
– Тебя. Того, что ты скажешь.
Вера усмехнулась. Не зло, не горько. Устало.
– Он уходил в одиннадцать к другой женщине, а боится разговора со мной. Интересная арифметика.
– Мужчины так устроены.
– Нет, Галина Петровна. Мужчины не так устроены. Это ваш сын так устроен. И вы помогли.
Повисла тишина. Нотариус аккуратно прошёл к столу и сел на своё место. Взял папку. Застегнул портфель. Движения точные, привычные.
Галина Петровна не ушла. Вера ждала, что она встанет, возьмёт сумку и скажет что-нибудь про нервы, про то, что Вера всё усложняет, про то, что нужно думать о ребёнке. Свекровь столько раз говорила «думай о ребёнке», что эта фраза потеряла смысл, как слово, повторённое двадцать раз подряд.
Но она не встала. Сидела. Смотрела на свои руки.
– У меня тоже пахло. Когда он уходил.
– Кто?
– Отец Мити. Пахло табаком и чем-то цветочным. Я думала: может, это с работы. Он работал в типографии, там всякие краски. Но это была не краска.
Вера медленно опустилась на стул рядом. Между ними лежала папка с документами и стояли три чашки с остывшим чаем.
– Я молчала три года. Три года нюхала его рубашки, когда он засыпал, и убеждала себя, что это типографская краска.
Галина Петровна подняла глаза. Они были сухие. Ни одной слезинки. Но что-то в них горело, тускло и упрямо, как свечка в банке.
– А потом он просто не пришёл. Однажды утром. Я сварила кашу, а его нет. И вещей нет. И пальто нет. И всё.
Вера сглотнула. Горло было тесным, как будто она съела что-то, что не проглатывается.
– Мне было тридцать один. Мите три. Я стояла на кухне с кастрюлей каши и не знала, что делать. Не с кашей. С жизнью.
В квартире стало совсем тихо. Даже мальчишки во дворе куда-то укатили. Только холодильник опять загудел, и Вера подумала, что нужно вызвать мастера, он гудит слишком громко, и Алиса просыпается по ночам.
– Вы мне никогда этого не рассказывали.
– А зачем? Что бы это изменило?
– Многое.
Галина Петровна покачала головой.
– Ничего. Ты бы пожалела меня. А я не хочу жалости. Я хочу, чтобы у Алисы было жильё.
– У неё есть жильё.
– Пока. А бумаги были бы навсегда.
Вера посмотрела на папку. Коричневый кожзам, металлическая застёжка. Внутри два листа, которые превращают квартиру в юридический факт, а её в женщину, которая подписалась под тем, что ей ничего не положено.
– Я не подпишу это за его спиной.
– Он знает.
– Он знает, что вы привезёте нотариус ко мне домой в субботу?
– Он знает, что я хочу решить вопрос.
– Решить вопрос и привезти нотариуса ко мне домой, это разные действия, Галина Петровна.
Свекровь поджала губы. Привычный жест: когда ей нечего ответить, она поджимает губы и молчит. Как створка раковины.
Андрей Сергеевич поднялся.
– Я, пожалуй, подожду в машине. Галина Петровна, не спешите.
Он вышел. Дверь закрылась мягко. Шаги по лестнице затихли. Они остались вдвоём.
Вера встала и открыла окно. Воздух был прохладный, октябрьский, пахнущий мокрой листвой и дымом от костра. Кто-то жёг листья за гаражами, хотя это давно запрещено.
– Когда Митя ушёл, я думала, вы обрадуетесь.
– Почему?
– Потому что я вам никогда не нравилась.
Галина Петровна не стала спорить. Вера оценила честность.
– Ты мне не не нравилась. Я боялась, что ты его заберёшь.
– У вас?
– У меня. Он единственное, что у меня есть. Был. Я не знаю, как стоит.
Вера прислонилась к стене рядом с окном. Стена была холодной даже через футболку.
– А я боялась, что вы заберёте его у меня. И вот мы обе проиграли, потому что он ушёл сам. Ни к вам, ни ко мне.
Галина Петровна встала. Медленно, придерживаясь за край стола. Колени. Вера знала, что у свекрови болят колени, но та никогда не жаловалась. Только вставала чуть медленнее, чем садилась.
Она прошла к раковине. Взяла свою чашку и вымыла её. Тщательно, с мылом, как моют чашку в чужом доме, когда хотят оставить после себя чистоту.
– Я уеду.
– Хорошо.
– Папку заберу.
– Забирайте.
Галина Петровна вытерла чашку полотенцем и поставила её в сушилку. Не в шкаф. В сушилку, на видное место. Как будто говорила: я тут была. Я мыла чашку. Я не враг.
– Вера.
– Да?
– Скажи Алисе, что бабушка приезжала. И что приедет ещё.
– Скажу.
Они стояли на расстоянии вытянутой руки. Галина Петровна пахла чем-то знакомым. Не духами. Стиральным порошком. Тем самым, дешёвым, который Вера покупала на распродажах. Видимо, свекровь покупала такой же.
– Вы могли просто позвонить.
– Могла. Но я бы не увидела твоё лицо. А мне нужно было увидеть.
– Зачем?
– Чтобы понять, что ты не ненавидишь его.
Дверь закрылась. Вера стояла в прихожей и слушала, как каблуки Галины Петровны стучат по лестнице. Первый этаж, второй, третий. Стук становился тише. Хлопнула подъездная дверь.
Вера посмотрела на табуретку. Ту самую, с барахолки. Она всё ещё стояла в коридоре, чуть выдвинутая от стены. С той поры. Четыре месяца никто не задвинул её обратно.
Она задвинула.
Потом вернулась на кухню. Три чашки на столе. Нет, две. Третья в сушилке, вымытая чужими руками. На столе кольцо от мокрой чашки, круглое, идеальное.
Вера взяла тряпку и вытерла стол. А потом остановилась.
На подоконнике, за стаканом с карандашами, стоял кактус. Маленький, в глиняном горшке, который Алиса расписала гуашью год назад. Вера давно перестала его поливать, но он не засох. Торчал, зелёный и колючий, как будто ему было всё равно.
Вечером она забрала Алису у Лены. Дочка пахла попкорном и пластилином. Вцепилась в руку и всю дорогу до квартиры рассказывала про мультик, в котором лисёнок потерялся, а потом нашёл свою нору.
– Мама, а бабушка приезжала?
Вера остановилась у двери. Ключ в замке повернулся туго, всякий раз по вечерам, когда влажность поднимается.
– Приезжала.
– И что?
– Мы пили чай.
– А пирог был?
– Нет. В следующий раз будет.
Алиса кивнула, как будто это было самым важным ответом, и убежала в комнату к Муське.
Вера повесила куртку. Разулась. Зашла на кухню. Чашка Галины Петровны стояла в сушилке, белая с синим ободком, повёрнутая ручкой влево.
Она достала телефон. Долго смотрела на экран, на цифры без имени. Потом открыла другой контакт и набрала сообщение.
«Приезжай поговорить. Без мамы. Без нотариуса. Просто приезжай.»
Отправила.
Телефон лёг на стол рядом с сахарницей. Сахарница стояла крышкой к окну. Всё было на месте.
Ответ пришёл через двенадцать минут. Она знала, потому что считала. Не нарочно. Просто считала.
«Когда?»
Одно слово. Вера перечитала его трижды. Потом набрала:
«Когда будешь готов.»
И выключила экран.
Ночью она лежала в темноте и слушала, как дышит Алиса в соседней комнате. Мерно, глубоко, так дышат только дети, которые уверены, что мир на месте.
За окном горел фонарь. Его свет падал на потолок жёлтым кругом, и Вера смотрела на этот круг и думала.
Не о квартире. Не о документах. Не о Дмитрии.
О каше. О том, как Галина Петровна тридцать лет назад стояла на кухне с кастрюлей каши и не знала, что делать с жизнью. И о том, как она сама стоит на той же кухне, в той же точке, только каша другая, и кухня другая, и всё другое, но ощущение одно.
Кактус на подоконнике был не виден в темноте. Но Вера знала, что он там. Стоит. Колючий, живой, никому не нужный.
Она закрыла глаза.
Завтра нужно полить кактус.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: